Богатые тоже люди

Страница: 2 из 3

под себя дома, деревья, фонари, скамейки, дороги. Она возвращалась из магазина, где, как уверяла, купила Лиманову в подарок одеколон. Флакон в блестящей упаковке перевязанный синими лентами. Её автомобиль вязко застрял мордочкой в сугробе сахарного цвета, и, сколько она не сдавала им назад, сугроб тянулся вслед за колесами. Тогда она вышла из машины, по её словам, со слезами в глазах, в отчаянии, и космически не знала, как ей быть. До Лиманова она дозвониться не могла. И правду тоже сказала. Лиманов был на важной встрече, отключил «мобильник». Хотя, хотя: могла бы просигналить и Давыдову или в «Службу спасения», да вплоть до милиции, но, вроде как, растерялась. Выдернуть автомобиль из сиропных объятий сугроба ей помогли офицеры, спасительно проявившись из негатива снежной пелены. Далее в жене заговорила женщина-самка и она, «любопытства ради», увлекла себя в веселый огненный кабак, куда офицеры и направлялись. Там она налакалась, по щенячьему — не молока, нет, кто же в огненном кабаке молоко подаст, но шампанского с водкой, и у нее «слетела шляпа», и оказалась она, шар попал в лузу, в квадрате офицерского общежития, бросив машину на игры метели. А сами «солдатики» такие были «симпатяги», такие галантные кавалеры, щелканье каблуков, звон-н-н шпор, и такие при этом «несчастненькие» со своей грубой суконной службой, что одного из них она пожалела. Командировочного. Часть его ракетно-зенитная дремала меж хвойных лап тайги, окруженная зелено-голубыми сопками. Все радости — солдатская задница, повисшая над проемом уличного сортира и кусок мяса от повара в обед. Истосковался офицер — по живой и мягкой.

Она отдалась ему на полу, куда был брошен спасательным кругом матрас. С видом таким — оказываю тебе, руський зольдат, гуманитарную помощь по сексуальной линии. Славный пушкарь был хорош со своим орудием и стрельбой из него. Она заснула прямо там же, на полу, без подушки, а очнулась под утро и снова в зоне боевых действий. Её нагло атаковали в задний проход. Лиманов был уверен, что в том настроении, пельмени под водку — масло брызгами на каленой сковороде, жене было — стучать по барабану — в какое место ей задвинули член. Не это её возмутило, два плюс два четыре — и оказался прав. Её возмутило-взмутило-взбаламутило, что был «не Саша», не Саша головкой лез, а другой. Её оскорбило, ноготь сломанный, что её натягивали без её-её разрешения. Случай такой вышел, ах, капуста мятая, слабость козлы почуяли — съели, изнасиловали. «А чего же ты, подруга, хотела? — Лиманов тер на подбородке ночную щетину. — Удивительно, что тебя не трахнули хором. С песнями. Наверное, офицеры эти были чересчур пьяные. Или поголовно верные семьянины». Вслух он, впрочем, не осудил. Рассказывая эту историю с возмущением, ещё похмельная, она, щеки красные, не совсем отдавала себе отчёт, насколько её история бесстыдна, нагла, что Лиманов должен её выкинуть вон, как рваные тапочки, как смятую туалетную бумагу, но она каким-то внутренним чутьём знала — не выкинет. Ещё и пожалеет — тело. Ещё и оттопырит. Она не ошиблась. Под её фарфором битым звенящие крики, что Лиманов должен нанять «бандитов» и «набить им морды», он наклонил её в позу.

Но всё-таки все эти сексуальные забавы жены для Лиманова носили несколько абстрактный характер. Звезды на небе — они светят, а далеко. И что там подле них, какие планеты кружат, неведомо. Он мог лишь догадываться, что любовники с его благоверной — не верной проделывали в постели. Иногда она «открывала тайны», как правило, находясь под хмельком, возвратившись наутро после очередной бурной ночи, но открывала — до-ре-ми — скупо, обрывисто, без фа-со-ля-си-до. Было это обычно так. Лиманов вгонял между ног жены свою колотушку, и она вдруг оказывалась, как ведро в проруби. «Я не виновата, — смущённо кокетливо и полусонно бормотала жена. — Он сегодня что-то очень уж разошёлся. А я устала. Я на самом деле хотела к тебе. На». В другой раз она была непосредственна, как трава, растущая, где угодно, лишь потому, что этого захотела природа. Её ноги не сходились. Она так и зашла в квартиру, раздвигая носки ног влево и вправо, что, впрочем, он отметил лишь позже, при окончательном просыпании разума, при включении всех отделов подкорки; когда секретари сидели на своих местах, директора отдавали приказы, а иные сотрудники деловито бегали по коридорам мозга. В том смысле отметил, что догадался — почему у неё ноги буквой Х. Её ночь была успешна, как взятие повстанцами Бастилии. Она плюхнулась на кровать, а ноги её, узко обтянутые чулками, раскинулись в разные стороны. «Лижи мне там или бери меня», — развязано, нетрезво, заявила она, поднимая юбку, и: уснула. Сама непосредственность.

*

Смеркалось. В окно бил красно-красный свет от рекламы. «Coca-cola». Лиманов подошёл к сейфу, открыл дверцу с чугунной головой льва вместо ручки, вынул бутылку рома, початую. Старая привычка бывшего комсомольского вожака, прятать спиртное в сейф. В случае рейда «высокого начальства», всегда можно отбрить, сказать, что ключ от сейфа оставлен дома. Теперь такой нужды не было, но привычка осталась. Лиманов отглотнул прямо из узкого горлышка, зародив в бутылке брожение вод и жизнь, поморщился, но не столько от напитка, жгучего, сколько от собственных мыслей. Понять надо было идиоту сразу, что его, как крупную рыбу, будут брать на кукан основательно, чтобы не соскочил назад, не нырнул, сверкнув хвостом, в глубину и тину. «Старею что ли? Рыхлый стал. Ленивый». Лиманов глотнул рома ещё. Очередная измена жены его волновала мало, понятно, куда больше его мучил вопрос, заноза в палец, сколько они запросят, чтобы не отдать съёмку в руки журналюг? В том, что видеокассета — открытка, посвященная жене, Лиманов не сомневался. Намёк был слишком прозрачен, мандарины товарные, зрелые, на продажу. А тогда, что же, его благонравной репутации конец, и немалый процент избирателей отлипнет от его подошвы грязью. Ну и, да, бесспорно, его интересовало, что они там всё-таки наснимали — в этом своем порно?

Лиманов решился. Достал кассету из коробки, куда она была упакована, повертел, не нашёл в ней на вид ничего угрожающего и тогда, после секундного колебания, сдернув путы завязок, развернул и дал проглотить черное пластмассовое тело равнодушной пасти магнитофона. Видео. Потом, прихватив коньяк, сел в кресло, не ощутив его блаженной кожаной мягкости, щёлкнул пультом, сузил тоннелями глаза.

«Кино» выпрыгнуло кадром на экран почти сразу. В главной роли, он не ошибся, была его драгоценная, теперь в буквальном, материальном смысле, супруга. Видеокамер было две. Одна давала общий план. Вторая — крупный. Обе были статичны, но оператор иногда работал трансфокатором, то, приближаясь к «объекту», то удаляясь. Монтировали кадры с видеокамер в студии или переключались в процессе съёмки, Лиманов не понял, но в сей вопрос, впрочем, и не стал углубляться. Да и не специалист был особо. Вот перед экраном крупно мелькнул женский зад, с едва прикрытыми ночной рубашкой ягодицами. Он моментально узнал и «пятую точку», столько раз им за четыре года обнятую и ощупанную, и романтично-короткую ночнушку купленную им лично в Париже. Вот следом камера показала общую картинку. Его жена, немного пошатываясь, подходила к широкой, застеленной покрывалом, тахте, с парой сиреневых подушек в изголовье, а следом за ней — тип в кремовых плавках. Это был, бесспорно, номер отеля, обои в золотую линейку, где жена сейчас отдыхала. Это было у моря, где ажурная пена. «Отста-ань, — пьяно, но весело протянула жена. — Барышня желает в постель. Блин, спать, дурак. Спать — это баиньки». До постели она не дошла шага. Камера снова переключилась и снова показала крупно: её зад, то, как по его округлым (какой-нибудь литератор мог бы написать «роскошным») половинкам, задрав ночнушку, индейской пирогой скользят мужские ладони. Качалась пирога и на ляжках, ныряла и «на передок». Лиманов, к ...  Читать дальше →

Показать комментарии
наверх