Елена Прекрасная

Страница: 7 из 11

 — Нет, — отвечает ему лягушка-царевна, — это дело — не дело ещё. Да что-то видится мне больное в завтрашнем дне — не пройти, не обойти.

 — Не горюй, — говорит тогда Ванька-царевич маленькой своей лягушке. — Я тебя по-любому из любой беды выручу. И завтрева тебя никому не отдам. От любого горя отстою.

Улыбнулась тогда неприметно только лягушка своим маленьким ртом и говорит:

 — Хорошо, Ванюш, ложись спать спокойным, а я за завтрашний визит к батюшке-царю похлопочу.

На том и порешили. Пошёл Ванька спать, а только в ту ночь и подавно не спалось молодцу. Такую красу голую от светло очей до пизды вновь захотелось посмотреть. Да и то понятно — сокровище ведь родное, а вроде как до локотка не дотянуться, не полакомиться. Вот и не сдержал Ванька. Как только лягушка-царевна на лапках вытянулась, да потянула лягушкину кожу с пизды, обернулась красавицей в миг, вошёл Ванька в горенку, обнял свою ненаглядную и поцеловал крепко. Взасос. То есть по-взрослому поцеловал, от души, а Елена Прекрасная только вскрикнула, немного забилась в его руках и упала из его объятий без чувств. У Ваньки аж ноги подкосило, так хуёво ему от этого стало. «Что же ты хуев друг, думает, наделал». Придерживает Елену Прекрасную, а она глаза открыла и говорит:

 — Не стерпел, Ванюша, маленько не стерпел. И немного-то было, чтоб видеть меня было нельзя, чтоб мне заметно. И сказать-то я этого тебе, Ванюш, не могла.

А потом улыбнулась охуевшему Ваньке и погладила по кудрявым вихрам:

 — Долбоёб ты, Ванюша мой ласковый. Долбоёб-долбоёб. Нельзя мне было тебе сказать, а нужно было тебе вытерпеть. А ты ж у меня как зачешется хуй, так обязательно и вонзится. Как термоядерная ракета стратегического назначения в действии — хуй чем удержишь. Ищи теперь ветра в поле, а меня по-прежнему у Кащея. Вот оно моё тяжело, то что виделось. Выручи меня Ванюш, не оставь. Тяжко будет мне у Кащея опять:

И увидел Ванька, чуть не седея с горя весь, как Елена Прекрасная, фея ненаглядная его Ванюш растворяется в воздухе прямо в его руках. Совсем как в Древней Греции, только ни хуя тут не было радостного:

И собрался тогда в дорогу слегка подвинувшийся с ума Иван. Зашёл попрощаться к бате-царю. У меня Кащей невесту забрал, поведал мрачнее тучи горе своё.

 — Хуила ты, Ванька! Такую невестку мне не уберёг! Пиздуй с глаз моих прочь и обратно мне без неё, Елены Прекрасной своей, не возвращайся! На хуя такие царству герои, которые собственной бабы удержать не могут!!! А Кащея встретишь — предупреди от меня, что хуй с ним с тобой, хоть ты и самый на деле дорогой сын у меня, но мужик. Но если ты не вернёшься, и он баб мучить не оставит, то я уже осерчал. Пиздец тогда всем Кащеям сразу, соберу какие под руку попадутся, выведу на чистую воду и переебашу всех подчистую. К хуям!

И отправился Ванька тогда в потемневший для него мир искать ненаглядную свою красу, потому что ни хуя его мысль о её муках в кащеевом плену не грела:

* * *

И пошёл Ванька в далеко, далеко, далеко — куда глаза глядят. Идёт лесами тёмными, идёт горами мохнатыми, идёт чёрными по ночам степями. И вот доводит его дорога в чудный лес. Стоит лес с виду не приметный ничем, а внутри, будто рябь идёт. Пригляделся хорошенько Иван, смотрит — комары пляшут. Водят хороводы, наполняющие воздух, и будто ждут: ну ничего, ступил в лес Иван. Облепили, обсели его со всех сторон комары и ну кровь пить. Пьют и приговаривают «Пьём в речку, пьём в ручеёчку, пьём в глубокий колодец». Как услышал те слова Ванька в третий раз, так и вскружило голову ему неземным угаром:

В этой темнице ни хуя ласкового не было. Кормить видимо совсем не собирались, а прогулки существовали только до параши и обратно. «На хуя нам такая радость», подумал Ванька, ощупывая болевшую после вчерашнего голову и вдруг вспомнил, что не пил. Здесь кроме воды пить было нечего, и вода была не всегда. А голова раскалывалась как ёбанный в рот. И тогда Ванька вспомнил, что по вечерам здесь пиздят. Больно и без разбору. От такого воспоминания похуёвело ещё больше и Ванька стал тупо зырить в тусклое маленькое не видящее почти ни хуя окошко. «Перепиздить их на хуй тут всех:», пришла одинокая тоскливая мысля. И тут же зависла. Никого не хотелось пиздить, а хотелось подальше всех скопом сослать. Ванька потянулся с тоски и вывернул с корнем и куском стены обитую железом лавочку. От осыпавшихся грудой кирпичей вспыхнуло облако пыли и Ванька отошёл и уставился в окно.

Когда поосела пыль Ванька поуспокоился уже немного и повернулся вернуться сесть на скамеечку, но сразу чуть не обалдел: сквозь пролом на него с непередаваемым изумлением смотрели разные серые мордочки. «Глюки:», подумал Ванька и поморгал усердно ресницами отгоняя мохнатыми веками глюков. Но глюки не уходили. Не исчезали. Не улетучивались. Тогда Ванька спросил: «Вы кто?». И услышал до боли знакомые бабий прячущийся визг. «Ебать!:», подумал Ванька озадаченно, и было с чего — сгоряча он как выяснялось ломанул стену в соседнюю камеру, оказавшуюся охуенно женской. И ебать видимо предстояло основательно, поэтому Ванька сразу приступил к наведению порядка. Слегка расширив плечами образовавшуюся в стене дверь, он объявил:

 — Тише, бабоньки, тише! Ебать буду по очереди и всех поровну.

И бабоньки сразу стихли, поняв, что здесь видимо и в самом деле не хуй визжать. И рассказали Ваньке, что они тут давно, потому что их Кащей попиздил из родных мест, наматросился и побросал в темницу. Ёбарь хоть и знаменитый на весь мир, но порядку никакого и пользовал бабонек редко. А здесь только один луч солнца бывает на всех по очереди и охрана кобелино-злая. Ванька огляделся по сторонам. Камера была, конечно, куда больше его одиночного карцера, но и бабонек было немеряно, поэтому жилось им всё-таки тесновато. «Ладно, бабоньки, наладим мы всё и рано или поздно что-нибудь придумаем, а пока надо меня у вас упрятать, сказал пленницам Ванька. Для имитации побега он вернулся в свою камеру и убрал наружную стену с окошком рухнувшую прямо в глубокую пропасть. А после ушёл в женскую камеру и заложил горой кирпича нарушенную стену. Явившаяся к вечеру пьяная охрана решила, что он в камере буйствовал, а потом выпал в пролом в пропасть. А Ванька так и остался жить среди бабонек.

К разрешению назревших женских вопросов Ванька приступил тем же вечером. Подобрав девку поядрёней он подошёл и спросил:

 — Как зовут тебя, красавица?

 — Глашенька, — скромно потупившись, ответила молодая девка.

 — Ну, давай, Глашенька, загинайся погибче — пришёл по твою жопу ядрёный хуй! — наказал девке Ванька. Глашенька покраснела от стыда и волнения и, наклонившись перед Иваном, стянула с большой белой задницы подол.

 — Хороша девка! — вслух одобрил Ванька глашенькины достоинства, пробно тыкая слегка хуем в мохнатую чёрную промежность. Влагалище жадно пыталось ухватить скользкую багровую головку и жалобно всхлипывало. Почмокавшись и подразнившись со влажной пиздой Иван натужно и накрепко впёр. По мокрому проходило легко, но влагалище девки было ещё слишком узко от непроёбанности и потому налазило на хуй с медленной тугою податливостью к взаимному удовольствию. Когда Иван ввёл на полную, Глашеньку немного прогнуло в спине, и она облокотилась руками на край лавочки. Тогда Иван взял её за крепко мотавшиеся из стороны в сторону большие сиськи и стал наяривать поршнем в полную неумеренно. Девка застонала от сладкого позади и вдруг яростно замахала сракой навстречу и в такт движениям Ванькина хуя. Потом задница стала описывать невообразимые круги и тут Ванька слил.

Наполнив горячей пеной Глашеньку, он опустил её отдыхать на лавочку, а сам занялся делом дальше. Пухлая рыженькая девочка-толстушка лет двадцати — двадцати пяти сидела в своём уголке и, глядя на развернувшуюся ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх