Север (вой)

Страница: 2 из 4

в ком же, Валь, самый-то страх?»

«Самый страх-то — он в Мурке!»

«Да какой же в ней страх?»

«Чаровница она! Чаровни-ица: Слушай, Вань, я тебе расскажу. Как-то с девками-то выпивали — повари-ихи там разны, а из мужиков я один.

И Мурка была — за столом мы с ней рядом сидели. Жа-арко нам — выпиваем. И Мурка одета легко — так, халатик один, да и только. Жар какой-то исходит от ней. Как в парной, знаешь, Ванька, на каменку плещут настой, и тебя обдаёт травным духом горячим. Вот так и от Мурки — погляжу на неё, и обдаст меня жаром и духом травы колдовской, и хужей, чем от водки, пьянею.

А Мурка-то чует, з-зараза, и со мною играт, а в глазах-то у ней бес — бе-ешеный. Потянулась, как будто бы надо чего на столе, и грудью одною мне на руку прямо легла. Прямо чувствую, Ванька, её я: как шар надувной — и упруго и мягко! Отпрянула, будто случайно задела: «Ой, Валя, прости!» А сама в ухо шепчет: «А прия-атно, признайся, Валюша:» Нагнулась ко мне, в глаза снизу заглядывает и сме-ётся. А на халате две верхние пуговки не застёгнуты — разошёлся маленько халатик. И вижу я, Ванька,... — валькин голос осёкся, и шёпотом сиплым не говорил, а вопил он куда-то в пургу, — и вижу я муркины груди такие: такие: я вижу до самых: до розовых, бля, ободков: Ах-хере-еть, Вань! Ну, тут уж я, бля-а, распалился! За плечи хватаю при всех: «Идём, — говорю ей, — ко мне!»

Сме-ётся: «Ну, что-о ты, Валю-уша — де-евки смотрят. Нельзя-а. И потом, ты же знаешь, Валюша, — Армян не вели-ит.»

Заскрипел я зубами: «Да ч-чёрт с ним, с Армяном твоим!» Головою качает, смеётся: « Нельзя-а: А вот хочешь, Валюша, я тебе покажусь?» — «Это как?» — «А вот так: Девочки, подержите его.» Девки меня тут же схватили, на руках повисли. А она прыг на середину комнаты и: и халатик распахнула.

У меня уже, веришь ли, сердце не билось. Это, знаешь, как что, Вань? Как: Как: Как х-хер знает, что! Она: Она: Ры-ыжая там: Понимаешь?!

И-и смеётся-заливается: «Это, валя, вид спереди. А это, обрати вниманье, вид сзади.» Тут она халатик совсем скинула и на одной ноге кругом крутиться стала, как девка малая. После — голая! — стала спиною ко мне, на кровать руками оперлась, потяну-у лась, как кошечка, — спинку прогнула:

И вижу я, Ваня! Я вижу ВСЁ ЭТО — не знай, как назвать: Такое: Как два белых шара тугих, а ТАМ — промеж ними — как губы розовы, только вдоль: Одно слово, Ванька, — впереть и умереть!

Я баб, что держали меня, по углам расшвырял, штаны с себя так рванул, что ни одной пуговицы на ширинке не осталось, и — к Мурке! Ну, думаю, щас насквозь проткну!

А Мурка шёпотом горячим таким шепчет: «Поцелу-уй меня, Валю-уша.»

И, Ванька, веришь-нет, не знаю, что она сделала со мною — ноги подломились и рухнул я на колени. А она шепчет мне голосом своим — колду-ует: «Ну, целуй же, Валюша, целуй:» И вижу я — вот оно всё предо мной: и шары эти тугие белые и то, что промеж ними — губы розовы вдоль, и будто губы это приоткрылись и шепчут: «Ну, целуй же, Валюша, целу-уй.»

Потянулся я, Ванька, губами-то, значит, к губам, и — па-аплы-ыл: И тут слетело с меня всё это наважденье, будто проснулся я. И что же ты думашь?! Стою я на коленях перед кроватью весь обтруханный, а рядом — Мурка в халатике. И головою качает: «Ну ты, Валюша, перебра-ал сегодня. Пить-то меньше надо.»

«Да ты что! Я и выпил-то рюмку!» — ору на неё.

А она мне: «Посмотри на себя, Валя. Разве так можно? Ты и девочек всех распугал — убежа-али.».

А она мне: «Иди, Валя, спать. Если вдруг в таком виде тебя здесь увидят: Сам ведь знаешь — Армян:»

Подхватил я штаны кое-как и — домой.

И с тех пор, Ванька, как к бабе подхожу, так и вижу Мурку перед собой, как стоит она — спинку прогнула. И сразу я плыть начинаю, и всё опускатся во мне и — н-не могу. Только уж если напорюсь до беспамятства — и валю. А так — не могу. А ведь, сказать без похвальбы, ё: рь я был хоть куда — только подтаскивай! А теперь: Спортила она меня, Ванька. И ты берегись — обма-анет. Может, ну её, а? Не пойдёшь?

«Да уж я обещал, Валь.»

«Ну гляди, сам большой. А насчёт самогонки, ты во-он в том вон балке попроси. У него — на кедровых орешках. Кре-епка, сука! Ну, щаслива те, Ванька. Да гляди, чтоб Армян-то того — не узнал. Зверь он, знашь. Он — живьём закопает.»

«Ладно, Валь, ладно,» — отмахнулся Иван и-и — дальше побежал. В сивушном мраке балка ухватил две бутылки у опухшего самогонщика и-и — дальше побежал.

Зимняя ночь на Севере — чёрная ночь. И пурга тут же след заметает. Крайний Север — край земли. Хорошо на краю земли — глухо. Не видать и не слыхать — ни х-хера. Только самогонка за пазухой — буль-буль-буль.

А разве ж так хотелось жизнь-то прожить?! С самогонкой ли по краю земли бегать, а? Не-ет, брат. Ярко и честно проблеснуть метеором во мраке жизни, чтоб до-олго глаза у зевак слепило. И-и — кануть за край земли! Во-от как хотелось. А вот как получилось. И кто виноват — поди теперь разбери. Может, водка, а может, большевики с этой, как её там, дик-та-ту-рой. Да уж и диктатуры-то нету никакой — свобо-ода, бля: А всё равно хер-рово на душе — не сыта душа. Когда-то тогда ещё хрустнуло что-то там внутри, надломилось, и уж никакой свободой теперь не поправить. Ноет душа — не сыта.

И вот бежит человек куда-то — куда глаза глядят — на край земли, и глухо вокруг. Только самогонка за пазухой — буль-буль-буль. Да Мурки всякие — воду мутят.

Нет, постой-ка, да разве Мурка — она всякая? Она — вон ведь какая она!

Мурка, милая! Хочу тебя — лечу к тебе. Поманила только, только ухо шепотком щекотнула: «Ва-анечка:», и — лечу. И умоляю, умоляю тебя всею несытой душою: «Не обмани!» Знаю, знаю, бывали в саду твоём — незапретном — всякие: доктора, шофера, повара и зверь ненасытный Армян — все, кто власть свою правит над телом. Я — не такой. Я не телом, Мурка, — душою не сыт. И потому умоляю тебя всею несытой душою: «Не обмани».

Так бежал Ваня к Мурке и входил когда, вкрадывался в муркин балок — сердце билось.

Тук-тук-тук — вошёл. А там и не то вовсе, что Ване думалось. Думалось-то, что с Муркой они там в тиши да в глуши там посидят, а та-ам — пир завариватся на ве-есь мир: и Мурка, и поварихи, и кастелянши всякие, и Серёжа-водила — го-оголем сидит. Серёжа — в чести. Он — Армяна возит. И постукивает ему, конечно — ш-шестерит. На лицо Серёжа прия-атный, румя-аный, сла-адкий такой. Поварихи то Серёжи млеют — замужем-незамужем, а любая готова дать. Хоро-оший Серёжа. Только вот — шестерит.

Разгорается в балке веселье: не то что по первой — по второй уж, поди, треснули. Разворачиват Серёжа баян-гармонь и песню дерет — вахтовую, стра-астную:

Как же сладить с тоской необорной,

Что стучит неустанно в висок —

На стульчак ты присела в уборной,

И прилип к стульчаку волосок.

И всё бабьё, сколько ни есть его — и поварихи, румяные спьяну да сдобные, и кастелянши, тоже румяные спьяну (но те — покостлявей), и Мурка румяная в одном халатике (а на халатике верхняя пуговка не застёгнута — разошёлся халатик), словом, всё бабьё, сколько ни есть его, подхватыват за Серёжей хором лихой припев:

Волосок, волосок!

Как дрожит голосок,

Как дрожит голосок и волнуи-ица!

Рыжий, как колосок,

Завитой волосок!

Дрочит парень — на волос любуи-ица!

Разрумянились поварихи, затомились, на Серёжу глядючи, от злой страсти трясутся — сейчас дадут! Да Серёжа-то разборчив больно — не всякую станет, а — «на которую глаз положил».

Глянул на всё это ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх