Север (вой)

Страница: 3 из 4

Ваня, и горечью горькой, едучею желчью сердце облилось: «Обманула Мурка». Грохнул обе бутылки на стол и уж было к двери шагнул. А Мурка тут как тут — замурлы-ыкала, зала-астилась: «Ва-анечка, куда-а же ты?» А Иван упрямый — не свернёшь: нет, мол, Мурка, у вас и без меня весело, вы уж сами тут, без меня:

«Да мне-то без тебя какое веселье, Ванечка, — опять замурлыкала Мурка, шёпотом горячим ухо щекотнула, — Сла-адкий ты мой.» А сама руку ванину лапками схватила и — нечаянно будто — к груди прижала. И чувствует Ваня под ладонью муркину грудь — упруго, горячо и не-ежно. Левая грудь — бьётся под нею живое муркино сердце. И — остался Иван.

Му-урка: Да кто ты такая, Мурка, что власть тебе такая дана? Это кто ж это уполномочил тебя, а? Почему это так? А потому это так, что не Мурка ты вовсе, а — му-ука, му-ука моя, которую в гроб унесу с собою. Потому это так, что воплотились как бы в тебе, во плоти мне явились, все несчастные, неистовые мои любови — все недолюбившие меня и недолюбленные мною, все вы — во многих прекрасных и едва уловимых уже памятью ипостасях своих — Одна Любовь Моя, Одна Страстная Мечта Моя, му-ука моя, которую в гроб унесу с собою, в самарскую подворотню мою унесу, потому что она и есть гроб мой — несытая душа моя похоронена в ней навеки.

Усадила за стол Ваню Мурка — хозя-айка она — и говорит: «А ну-ка, девочки, Ваню-то надо нам поблагодарить. Он нам во-он гостинец-то принёс.» И поварихи румяные согласились: «А чего ж. И поблагодарим — по разочку каждая.»

«А ну кышь, шельмы! — шуганула их Мурка, — Ваня — он не такой. Он — мой, Ва-анечка. Штрафную — сладкому моему!»

И Серёжа из-за гармони глазами на Мурку зыркнул.

«Ну что ты, Серёженька, волком смотришь? — мурлыкнула Мурка, — Ты же хоро-оший. Не ска-ажешь.»

«Да уж не скажу,» — осклабился Серёжа.

И всё бабьё — и Ваня с бабьём вместе — поняли: «Обязательно скажет!»

«Эх, сукин ты, Серёжа, кот,» — горько вздохнула Мурка и примурлыкнула ласково: «Пей, Ванечка, пей.»

Выпил Ваня, По столу заметался, ища закусить — кре-епка, сука, была на кедровых орешках!

А веселье в балке разгоралось — пьян да горюч самогон-то был ванин — разгора-алось веселье. И уж поварихи, на Серёжу блудливо косясь, грянули под его баян-гармонь «Девку неплохую»:

Девка неплохая! Так-то — ни хера!

Ей бы жопу больше раза в полтора!

Стыдно было Ивану и горько в блудилище этом, и видя, что мается он, мурлыкала Мурка ему: «Выпей, Ванечка, выпей ещё.» И левою грудью норовила прижаться к Ивану. И ещё Ваня выпил, чтобы не было стыдно и горько. И ещё. И ещё. А и кре-епка была на кедровых орешках! И дотла в ней сгорели, в самогонке-то этой, и горечь и стыд. Всё сгорело дотла и винтом разноцветным взвилося — фьюить! — и к чёртовой матери всё улетело.

Тут Мурка опять ненароком-то левою грудью Ивана коснулась — и его будто током пронзило, и сердце его застучало сильнее, отвечая другому такому же сердцу, что билось под муркиной левою грудью. И уж не владея собою, лишь движеньем ведомый безумной несытой души, подался он к Мурке и впился в её алый рот несытым, как сам, поцелуем. Горячее муркино тело под тонким халатом повторило покорно все изгибы иванова тела — каждый малый изгиб, каждый шрам, впадинку каждую тела заполнила муркина плоть. И желая м-мучительно с плотью муркиной слиться в одно, всё сильнее впивался Иван в её алые губы и всё крепче её он к себе прижимал — как неистовый реаниматор! — будто Мурку хотел удавить он и после вдохнуть в неё новую жизнь — иное дыханье!

Мурка с великим трудом отстранилась от Вани. Пылала она — и своею и ваниной страстью — и прерывистым шёпотом в ухо шептала Ивану: «Не сейчас: Пусть сначала уйдут: А пока ты иди, будто вовсе уходишь: А через часок приходи. И бутылочку нам принеси. На двоих нам с тобой: Понимаешь?»

«Обманешь:» — мучительно выдохнул Ваня.

«Не обману-у, — промурлыкала Мурка, и бешеный бес заскакал неожиданно в муркиных пьяных глазах, — А чтобы ты, Ванечка, не заблудился, чтобы наверняка уж вернулся, я тебе покажусь.»

И она от Ивана на пару шагов отскочила и быстрой рукой распахнула халатик:

У Ивана уж сердце не билось. Она: Она была ры-ыжая там — не соврал перевозчик. «Леди Годи-ива», — нетрезво подумал Иван. Улыбнулся и горько и криво: «Обма-анет.» И бросился прочь — за бутылкой.

Зимняя ночь на Севере — чёрная ночь. И пурга тут же след заметает. Чуть отвернулся, глаза зажмурил, забылся на мгновенье — и-и-и ищи-свищи! Потерялся человек — ни слуху, ни духу. Замело. Вот так и с Иваном — пробежал он по пурге, заскочил к самогонщику, покрутился по посёлку, вернулся, таясь, к муркиному балку, а там мертво всё — ни огонька в окошке, ни шороха за дверью — будто вымер балок. Как же так? С одного боку зашёл, с другого — нет никого. В окошко пальцем поскрёб, в дверь постучался — нету ответа. И сердце оборвалось: «Обману-ула Мурка!»

И злостью и горечью зашлося иваново сердце: «Вот те на!» А тут ещё голос серёжин прогнусил над Иваном ехидно во мраке: «Зря ты, Ванька, тут крутисся, понял? Чё ты думал, что Мурка те даст? Как же, на вот тебе! Ха-ха-ха! Спать иди, пьянь. Армян-то узнает:»

Обернулся Иван, посмотрел на него — на смазливую подлую рожу. И (то-очно — бес нашептал!) со всею со злостью уд-делал Серёжу по роже смазливой его и кровью оставил харкать на снегу.

И ушёл допивать. Обману-ула!... * * *

Где забыло меня ты, о ты, моё светлое счастье?

Где бродишь с другими — не такими, как я?

Что сделал не так я в запутанной жизни моей?

Подскажи. А-а, я знаю, я знаю —

Такие, как я, умирать ведь должны молодыми.

Зачем, о зачем я поддался, когда вы тащили меня

От обрыва Империи прочь, когда уж хотел я

Сигануть головою нетрезвою вниз. О-о, да лучше б,

Лучше я бы загнулся от водки — счастливый! — 

Под каким-нибудь там ленинградским забором,

Чем так: Это, знаете, как? Это будто

На своей остановке родной ты сойти не успел,

И скорый умчал тебя поезд в чужие ненужные дали.

И с тоскливым ты ужасом смотришь в окно,

И н-никак невозможно вернуться!

Лишь колёса стучат бесконечно в чужой пустоте,

Да беспомощно ноет пропащее сердце.

Ай-я-я-ай!

Где ты, Север? Возьми меня, Север,

И насмерть меня задуши

Багульника сладким угаром, метелью —

Сумасшедшей, кромешной! — мой след замети.

Чтобы кончилось всё — чтобы кончилась память. * * *

Утром Ваня с похмелья — тяжёлого, горького как никогда — притащился в контору. А все уж всё знают вокруг, и на Ивана косятся со страхом: «Армян-то ведь так не оставит.»

Армя-ан: Был он хищною рыбой и по счёту большому шакалил. Это были ведь те-е времена — кооперативов и малых больших предприятий. И хищные рыбы начинали шакалить в нечистой воде. Огромные Деньги с головой накрывали Россию, и потирали нечистые руки шофера, повара, доктора — все, кто власть правит над телом.

Ну, в контору Иван притащился. Па-алыч Ваню зовёт в кабинет. Палыч был заместитель Армяна. Палыч Севера был командир.

«Эх, Ванька, ты, Ванька! Биться-бля-колотиться! Что же, Ванька, ты нахуевертил!»

А что ему Ваня ответит? И так уж ни жив и ни мёртв, и опухла рука, и разит, как из бочки.

«Армян приезжает сегодня. Армян — он уроет за Мурку. Уж Серёжа ему напоёт — будь спокоен! Эх, что же ты нахуевертил!»

Помолчали. А нечего было Ивану сказать!

Тут по столу Палыч огромным вломил кулаком — гром далёко разнёсся: «Посыла: Посылаю тебя в Уренгой! Давай на вокзал и — чтоб духу!...» И блеснула скупая слеза ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх