Север (вой)

Страница: 4 из 4

и скатилась по круто раздутой ноздре. И голосом дрогнувшим Палыч прибавил: «Деньги, вся там херня — у бухгалтерши, значит: И на вот, поправься, — полбутылки он грохнул на стол, — А то: Это ж страшно смотреть — окочуришься, бля, по дороге!»

«Спасибо те, Палыч!» — чувствительно всхлипнул Иван.

«Ладно, ладно: Давай: Так держать!» — скомандовал Палыч.

«Как?» — спросил его Ваня.

«Вот так!» — показал ему Ваня.

И начал Иван держать — ТАК. Путь держать всё на север, на север, на север в пустоте дребезжащей вагона.

«О невозможнейшая из невозможных любовей моих! Никогда: Н-никогда я тебя не увижу!» * * *

Плыл, качаясь, вагон, и видением белого бреда проплывала бескрайняя тундра за мутным стеклом. Отпивал помаленьку Иван из бутылки, что дал ему Палыч, и думал о жизни пропащей своей — череде бесконечной потерь и падений. И о Мурке, обманувшей его, горевал. И глотал он при этом нетрезвые горькие слёзы.

Дремота накрыла его в полумраке вагонном, и стук монотонный колёс — колыбельная жизни пропащей — убаюкал его. Он заснул, и, конечно же, Мурка приснилась: как-то чудом проникнув в вагон, она подплывала к Ивану в шубе, но с головой непокрытой, и рыжая грива волос, рассыпаясь, горела во мраке вагонном. «Годи-ива,» — подумалось Ване во сне, и Мурке сказал он с обидой: «Эх ты — обману-ула.» Но Мурка в ответ головой покачала и шубу тяжёлую быстрой рукой распахнула. Нагота озарила Ивана сияньем, ослепила, и муркина рыжая лилия страсти из-под белизны живота полыхнула огнём. «Ры-ыжая: Не соврал перевозчик,» — восхищённо подумал Иван и услышал, как Мурка ему говорит: «Вот я, Ванечка, видишь? Я не обманула.»

И как будто его разбудил её голос — проснулся Иван и, не различая между явью и сном, уставился дико во мрак. Дверь купе распахнулась — Мурка стояла в проёме, в шубе, но с головой непокрытой, и рыжая грива волос, рассыпаясь, горела во мраке вагонном.

«Годи-ива,» — вслух удивился Иван, не понимая, не чувствуя грани между явью и сном. Да и не было грани! Реальность бредовее сна и сон реальнее яви в тайном сговоре, вместе, плели эту фабулу ночи полярной.

«Вот я, Ванечка, видишь? Я не обманула,» — промолвила Мурка и шубу тяжёлую быстрой рукой распахнула.

У Ивана уж сердце не билось.

Что там было во мраке вагонном меж ними — не знаю. И врать не хочу, и безумному воображенью заглянуть не позволю туда я — за занавес ночи полярной. Я с Иваном в том поезде не был.

Но однажды, блуждая на Севере диком, ночь одну ночевал я в каком-то балке на Повховском месторожденьи. Хозяин-геолог в ночь умыкался на буровую. В одиночестве скучном лежал я на койке, завывания слушая ветра. Взгляд уныло блуждал по предметам чужим м всё возвращался к потрёпанной пухлой тетради на столе. Мне чутьё говорило, что это романтика тайного мысли притаились под ветхою серой обложкой. Бог прости меня, грешного, — потянулся несмелой рукой я к тетради и раскрыл наобум, наудачу. Крупно и ровно вверху страницы был написан заголовок: «Баллада о той, которая дала.» В чтенье я углубился и понял, что что текст-то баллады отношенье имеет прямое к теме воя про Ваню! Привожу его, текст, целиком — без вымарок и исправлений.

Баллада о той, которая дала.

 — — ------------------------------------

Какой-то сумасшедший дом!

На этом Севере седом

Престранные дела —

Гордячка юная, притом

Красотка с ярко-алым ртом,

И вдруг — ему дала.

Куда теперь ему бежать —

Забиться под кровать?

В каком углу её прижать

И нежно целовать?

Вы спросите: «Зачем бежать?»

И я отвечу: «Как же, б: дь!

На этом Севере седом

Гоморра просто и Содом —

Уж-жасные дела!

Она начальника — ка-азла! — 

Наложницей была.»

Он старый хрыч, горелый блин,

В мохер разряженный павлин —

Ж-жестокий армянин.

Он обо всём осведомлён,

От лютой злобы раскалён,

Изменой страшной поражён —

Грозит им, бля, ножом!

Он им готовит сто разлук —

Он посылает тёмных слуг,

Продажных лютых сук.

Вот их кругом уж стерегут.

Куда глаза, они бегут.

Но от ревнивого врага

Спасает их пурга.

Забытый маленький вокзал —

Для них спасение одно.

А ветер, верный пёс, лизал

Дороги полотно.

Из мрака поезд выползал,

Как длинное пятно.

Полярная звереет ночь —

На шее ремешком.

В такую ночь — стакан и прочь —

Забыться б портвешком.

Сквозь ночь плывут они вдвоём.

В вагоне тёмном путевом —

То стук колёс, то тишина,

Их шёпотом полна.

А ночь темна, как бред, темна,

(То стук колёс, то тишина)

И семенем его пьяна

Неверная она.

Роман полярный — и потом

Расскажут лирики о том,

Как плыли прочь они вдвоём

За неба окоём.

Как речь лилась, как сеть плелась,

И как в любви она клялась —

В вагоне тёмном путевом,

В коленно-локтевом.

Напрасно злился старый бес,

Напрасно ахал он: «Вай-вай!»

И рвал он волоса.

Их поезд — чудо из чудес —

Как незабвенный тот трамвай,

Уплыл за небеса.

Он волоса во гневе рвал —

Хотел её, да не поял!

И старый хрен его стоял,

Вотще три дня стоял.

Такая вот баллада, бля,

Про старые дела,

Про ту, которая дала,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля!

И я балладу вам пою —

Охрипший старый дрозд —

За тех, которые дают,

Я подымаю тост!

А те, которые берут

Всех тех, что им дают,

Пусть этот тост до дна все пьют

И пляшут и поют!

Чтоб благодарными им быть

И их боготворить —

Им песни выть, им ноги мыть

И эту воду пить! * * *

Вес-на-крас-на! И к нам приходишь ты — на дальний берег Волги ты приходишь, туда, где выгнулась Самарская Лука.

Весна-красна! И к нам приходишь ты — и тает снег, и чаще сердце бьётся. И под бушлатом чёрным сердце бьётся — вахтовое измученное сердце — когда мы возвращаемся к тебе, Весна-красна!

Так вот стилем высоким — не низким! — про себя декламировал вдохновенно-печальный Иван, возвращаясь в Самару на несущемся чёрт-те куда самолёте. Так он думал, Иван: «Вот, вернусь: И ждут меня Котик и два плюшевых мыша, и четыре плюшевые собаки. Такая братва — оторви да брось! Как они зашебуршат-замышат — оживут под моими руками и па-айдут куролесить и нести всякую нескучную чушь — дым коромыслом!

А внизу распростёрлась Россия — какая даль! Какая бездна! Только: Только отчего же тяжесть такая на душе — давит? Замирает, остывает на полуоткрытых устах Слово Вещее — некому молвить. Да-альняя дорога выпадает нам — туда куда-то, за тридевять земель, в какие-то там палестины, которые вовсе не палестины:

Котик, Котик мой ласковый! Ради Бога, прости меня навеки — за-всё!

Господи, Господи Иисусе Христе, Боже милостивый! Поми-илу-уй на-ас!»

Самолёт накренился и нырнул вниз, пронзив пылающие закатом облака. Открылась Ивану земля — вся в серых пятнах последнего снега, в изумрудных заплатах озими — весенняя, ошалевшая спросонья. Волга круто внизу изогнулась и блестела закатным оранжевым блеском. Нёсся вниз самолёт — пламя заката лизало дрожащие крылья — над излучиной вещей, над самой Самарской Лукой. * * *

ЭПИЛОГ

Нацеди мне нектара — я выпью —

Из сосуда с этикеткой белой.

А на той на белой этикетке

Небо развернулось голубое,

Ярая волнуется пшеница,

Тяжким зрелым колосом играет.

Ну-ка, сковырни скорее пробку

И прозрачной нацеди отравы.

Нацеди мне нектара — я выпью..

Оценки доступны только для
зарегистрированных пользователей Sexytales

Зарегистрироваться в 1 клик

или войти

Добавить комментарий или обсудить на секс форуме

Последние сообщения на форуме

Последние рассказы автора

наверх