Темный хрусталь

Страница: 3 из 4

реакции. Женщина не пошевелилась, не заметив его движения. Тогда он совершил еще несколько смелых жестов, что-то вроде потягиваний для разминки затекших конечностей, — никакого результата! Осмелев окончательно, он принялся ее разглядывать, не рассмотрев, впрочем, ничего, кроме средней ценности короткой шубки, броских, но не слишком изящных сапожек, круглых коленей, отсвечивающих неестественным блеском материала колготок и белеющего в темноте кончика носа. Любопытство требовало подсесть и рассмотреть все как следует поближе. Взвесив все «за» и «против», он так и поступил, решительным, но выверенным движением подсев поближе. Она даже не шелохнулась. Ученик перевел дыхание.

Он сидел почти вплотную к незнакомой женщине, достаточно взрослой, чтобы, будучи под шафе, выйти на улицу без провожатых, да еще и задремать на бульварной скамейке. Это была опытная женщина, ни какая-нибудь едва вылупившаяся гетерочка. И эта взрослая женщина сейчас находилась в полной власти щуплого подростка, нелюдимого и нелюбимого никем. Ошеломленного такими обстоятельствами и все тем же одуряющим запахом, который вблизи, оказывается, не утратил ни своей насыщенности, ни нагловатой навязчивости, Ученика до сердцебиения волновало возможное пробуждение незнакомки. Ничего более несуразного нельзя было и представить. Ситуация приобрела бы вид невыносимо пошлый. Отказаться от роли хищника, вступить в бессодержательный разговор Ученик не мог и, значит, пришлось бы молчать, сгорая от стыда и немоты.

Но ночь и судьба сегодня благоволили ему. Скупой свет фонаря тоже встал на его сторону, бросая трепещущий круг призрачного света именно на женщину, оставляя Ученика принадлежностью мрака.

Он обратил внимание сначала на ее судорожно сцепленные пальцы. Лак на ногтях кое-где облупился, оставив светлые белые точки среди ярко красных полянок, ни дать, ни взять — стая божьих коровок. Пальцы, пожалуй, коротковаты для того, чтобы именоваться аристократическими, как-то автоматически отметил про себя Ученик, но нельзя же всерьез рассчитывать на знакомство с принцессой крови посреди заброшенного и Богом, и людьми бульвара.

Лицо интересовало сильнее, и все-таки более одного мимолетного взгляда Ученик себе не позволил. Что-то подсказывало: огонь, рвущийся наружу из самого центра его естества, рвущийся сквозь глаза, — он уже ощущал тупую боль под веками — мог развеять дремоту незнакомки. Обязательно. Но и мимолетного взгляда ему оказалось достаточно: центр огня, до той поры бушевавший в глубине, подступил к горлу. Безобидное и по-детски наивное любопытство сменилось неведомым доселе тягуче влажным взрослым чувством — желанием.

Красавица? О нет! Ученик никогда не опускался до банальных определений, тем более не опустился и сейчас, когда никакие определения не объясняли ничего. Её несомненно считали милой, симпатичной и даже, должно быть, сексапильной в той компании, благодаря которой сегодня со следами слез на щеках, размазанной косметикой, захмелевшей и обессилившей она оказалась на заброшенной скамье. Но ни один из привычных эпитетов не шел сейчас к этому бледному лицу с блуждающим выражением обиды и изумления, которое не покидало его даже в дремотном оцепенении. Мягкое матово-бледное сияние окружало его. Такое же или очень похожее сияние исходило от скромной стеклянной вазы, виденной недавно Учеником.

Не далее как нынешним днем, когда школа ходила ходуном в предпраздничном головокружении, когда то тут, то там вспыхивали карликовыми фейерверками пучки желтых цветов ранней весны, Ученик по какому-то делу вошел в пустую — по причине общешкольной линейки — классную комнату и увидел примостившуюся на уголке учительского стола прозрачную голубую вазу с жалкой веточкой мимозы, будто насильно навязанной ее совершенству. Простое, но изумительно тонкое стекло вазы пронизывали острые солнечные лучи, отчего она казалась парящей над зеркальной поверхностью стола, и только уродливая желтая ветка не давала ей взлететь. Ученик безотчетно потянулся к ветке мимозы, выбросил ее в форточку и, сразу забыв, о происшедшем, поспешил на всешкольное мероприятие.

Вид белых трусиков одноклассницы не будил желаний; возбуждение от вида трусиков, выдернутое из памяти, появлялось лишь средь волн фантазии. Но вид бледного лица женщины-вазы рождал именно желание. Жгучие желание устранить, убрать то лишнее, что мешало гармонии черт лица, что сминало их, как скатерть или простыню. Выражение обиды и изумления или всего лишь пьяная расслабленность, подчеркнутая подтеками туши в уголках глаз, припухлостью губ и полуоткрытым ртом — неважно что, но лишнее — возбуждало невыносимо.

И Ученик решился. С чего начать он знал интуитивно. Ко всему прочему распахнутые полы шубки и слегка задравшийся подол просторного платья словно указывали путь, по которому следовало совершить увлекательное и опасное путешествие.

Движения были неожиданно играюще быстры и точны, как у баскетбольного нападающего. Руки действовали сами, словно на знания о том, как мужчине добраться до тайного женского местечка, заложены были в Ученике на генном уровне.

Подол собрать в неказистую гармошку — некрасиво, но что делать? — как можно выше; аккуратно приспустить резинки колготок — как можно ниже; слегка удивиться отсутствию трусиков под колготками; приобняв, осторожно и нежно, на чуть-чуть оторвать женское тело — нелегко, но сил хоть отбавляй! — от скамьи, ее мышцы при этом, кажется, отозвались подбадривающим напряжением — конечно, показалось!; заставить спуститься к голенищам сапожек колготки, и раздвинуть податливые расслабленные ляжки... Ученик успевал для порядка окинуть взором окрестности. И, несмотря на сильнейшую нервную дрожь, на рок-н-ролл сердца и спазмы дыхания, разум оставался холоден и спокоен. Теперь уже ничто не стоило опасений. Ни непрошеные прохожие, ни служители закона, ни служители сатаны, ни смерч, ни землетрясение не остановили бы неукротимую лавину желания. Даже пробуждение незнакомки не изменило бы уже ничего. Жребий был брошен, Рубикон перейден, и даже образ Цезаря мелькал где-то на периферии сознания Ученика, недавно получившего «пять» по истории. И если он все-таки оглядывался по сторонам, то вовсе не из-за страха быть застигнутым врасплох за предосудительным занятием, а только по причине того, что все его тело, донельзя наполненное жаром адреналина, включая и плечи, и глазные мышцы, требовало действия.

Когда оголилась Она, — вожделенная, когда Она предстала во всем великолепии своих пропорций, явилась примадонной под лучи софитов его глаз — мучительно влекущая и теперь такая близкая и материальная, он вдруг остановился. Руки еще пытались предпринять какие-то самостоятельные движения, но сознание уже впало в полную прострацию и бессилие долгожданной встречи. Он просто сидел и смотрел, пожирая Её глазами, утоляя жестокую жажду души, выжженной черным солнцем похоти души.

Руки сникли, плетьми упали куда-то в дебри скомканных одежд незнакомки. Посреди ночи, посреди звездных полян, под заброшенным фонарём на краю бесконечности на коленях, как перед алтарем, стоял щуплый подросток, навсегда прикованный тайными цепями к Ней, той, которая нашла себе убежище в священной долине женской промежности. Ему во что бы то ни стало необходимо было запечатлеть реальный образ волшебного женского отверстия в памяти. Хотя из-за волнения не стоило надеяться на это в полной мере.

Мартовский уже заметно посвежевший к ночи ветерок слегка шевелил кудряшки на лобке незнакомки. Тёмно-рыжий хохолок, короновавший розовые крылья плотоядной бабочки — они чутко шевельнулись и раскрылись без всяких прикосновений, от одного жара его глаз. Он вдруг понял, что руки его и не могли ничего сделать — они страшно затекли и онемели; ему, как пианисту, пришлось трясти ими в воздухе. Но это не мешало ему скользить взглядом по затейливым извивам малых половых губок; к крохотной выпуклости клитора, напоминавшего ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх