Игра Джеральда

Страница: 1 из 4

Дрожь пробежала по шее Джесси. Том, который смотрел на нее, вместо того чтобы уставиться в свою коробку, заметил это.

 — Сорванец! Все в порядке?

 — Да, но... но ведь это немного жутковато, не правда ли, папа?

 — Да, — ответил он. Джесси посмотрела на отца и успокоилась, увидев, что он ее понимает. Он выглядел почти таким же испуганным, как и она, но это только добавляло ему мальчишеской привлекательности. Мысль о том, что они могли испугаться совершенно разных вещей, даже не пришла ей в голову. — Хочешь сесть ко мне на колени, Джесси?

 — Можно?

 — Конечно!

Джесси опустилась ему на колени, все еще держа в руках коробку с отражателем. Она поерзала, усаживаясь поудобнее, вдыхая приятный слабый запах его пота, разогретой солнцем кожи и еле уловимый аромат лосьона после бритья. «Кажется, он называется «Красное дерево», — подумала Джесси. Подол ее платья поднялся так высоко, что обнажил ноги (трудно было что-то с этим поделать в таком коротком платьице), и Джесси вряд ли заметила, когда отец положил руку ей на ногу. К конце концов, это был ее отец — папа — а не Дуан Корсон или Ричи Эшлок, мальчик, над которым она и ее подружки подсмеивались в школе.

Минуты тянулись медленно. Джесси все еще ерзала, стараясь устроиться поудобнее — его колени, казалось, состояли сегодня из углов — за этим занятием она провела две или три минуты... Наверное, даже дольше, потому что порыв ветра, налетевший на террасу и растормошивший ее, был удивительно холодным, касаясь его потных рук, да и весь день как-то изменился; цвета, бывшие такими яркими, когда она откинулась на его плечо и закрыла глаза, теперь побледнели, да и сам свет несколько поблек. Как будто она смотрела на мир через пергаментную бумагу. Она посмотрела в свою коробку с отражателем и была удивлена — почти поражена — теперь там была только половина солнца. Джесси взглянула на часы: было девять минут шестого.

 — Это случилось, папа! Солнце гаснет!

 — Да, — согласился он. У него был такой странный голос

 — осторожный и задумчивый, какой-то смазанный и низкий.

 — Все по расписанию.

Джесси, как в тумане, отметила, что его рука скользнула выше — довольно-таки намного выше — по ноге, пока она устраивалась поудобнее.

 — Я уже могу посмотреть сквозь стекло, папа?

 — Еще нет, — ответил он, и его рука скользнула еще выше по ее бедру. Рука была теплой и нежной, но не неприятной. Джесси положила на нее свою руку, повернулась к нему и усмехнулась.

 — Это волнующе, правда?

 — Да. — ответил он тем же самым странным, размытым тоном. — Конечно, Сорванец. Даже намного более волнующе, чем я думал.

Прошло еще какое-то время. В отражателе луна продолжала наплывать на солнце, после пяти двадцати пяти, а потом пяти тридцати. Почти все внимание Джесси теперь было сконцентрировано на уменьшающемся изображении в коробке с отражателем, но какая-то смутная часть ее осознавала, какие твердые сегодня у него колени. Что-то прижималось к ней снизу. Это не было неприятно, но давление было настойчивым. Джесси ощущала это, как ручку какого-то инструмента — отвертки или молотка.

Джесси снова изогнулась, желая найти более удобное место на коленях отца, и Том сделал несколько свистящих вздохов сквозь зубы.

 — Папа? Я очень тяжелая? Я сделала тебе больно?

 — Нет, ты хорошая.

Джесси взглянула на свои часики. Пять тридцать семь.

Четыре минуты до полного затмения, может быть, немного

больше, если часы спешат.

 — Я уже могу смотреть через стекло?

 — Еще нет, но уже скоро. Сорванец!

Джесси слышала, как Дэбби Рейнольдс поет что-то типа:

«Старый филин... ухает в глубине... Тэмми... Тэмми... Тэмми влюблена».

Потом неприятно завыли скрипки, и диск-жокей, за-менив пластинку, сказал, что в Ски Тауне (США) темнеет (так дикторы почти всегда называли Северный Конвей), но у них там такая сильная облачность, что невозможно наблюдать солнечное затмение. Ведущий сообщил также, что на улицах полно разочарованных людей в солнечных очках.

 — А мы не разочарованные люди, правда, папа?

 — Вовсе нет, — согласился он. — Мы самые счастливые люди во Вселенной.

Джесси снова уставилась в коробку с отражателем, забыв обо всем на свете, кроме тоненького полумесяца, который она теперь могла наблюдать, даже не щуря глаза за стеклами солнечных очков. Темная серповидная тень с правой стороны, которая сигнализировала о начале затмения, теперь сменилась сияющим серпиком слева. Серпик был настолько ярким, что, казалось, он плавает на поверхности отражателя.

 — Посмотри на озеро, Джесси!

Джесси взглянула, и ее глаза расширились от удивления за стеклами очков. Увлекшись наблюдением изменяющегося изображения в коробке, Джесси не замечала, что происходит вокруг нес. Пастельные краски поблекли, прекратившись в древние акварели. Несвоевременные сумерки, великолепные и пугающие одновременно для десятилетней девочки, сгущались вокруг Черного озера. Где-то в лесу встревоженно ухала сова. Внезапно Джесси почувствовала дрожь, пробежавшую по ее телу. По радио закончилась реклама, и начал петь Марвин Гайе:

«О, слушайте все. особенно вы, девочки,

Разве это правильно оставаться одному,

Если тот, кого ты любишь, никогда не бывает дома?»

Откуда-то с севера снова донеслось уханье совы. Это был пугающий звук, очень пугающий. Когда она снова вздрогнула, Том обнял ее. Джесси с благодарностью прижалась к его груди.

 — У меня мурашки бегают по телу. папа.

 — Это не продлится долго, сладенькая. Возможно, ты больше никогда в жизни не увидишь этого. Попытайся не сильно бояться, чтобы насладиться виденным.

То, что Джесси увидела сквозь стекло и самодельный фильтр, было настолько странным и пугающим, что сначала ее разум отказался воспринять это. Там, в полуденном небе, было такое огромное, величественно красивое круглое пятно, что Джесси стало по-настоящему страшно.

«Если я разговариваю во сне... то это потому, что я не видел мою возлюбленную почти всю неделю», — признавался Марвин Гайе.

Именно в этот момент Джесси почувствовала руку отца на соске левой груди. Рука мягко сжала грудь, потом снова вернулась к правой, как будто сравнивая их размер. Теперь отец дышал очень часто; он дышал ей в ухо, как паровой двигатель, и Джесси снова ощутила твердый предмет, давящий на нее снизу.

«Могу ли я доказать? — кричал Марвин Гайе, этот певец души. — Доказать? Доказать?»

 — Папа? С тобой все в порядке?

Она снова почувствовала слабое покалывание в груди — наслаждение и боль, жареная индюшка с ванильной глазурью и шоколадным сиропом, — но в этот раз к этому добавились тревога и некое замешательство.

 — Да, — ответил он, но его голос звучал почти как голос незнакомца. — Да, все хорошо, но не оглядывайся.

Отец изменил положение тела. Рука, только что лежавшая у нее на груди, отправилась куда-то еще; одно бедро Джесси поднялось вверх, приподнимая подол ее платья все выше и выше.

 — Папа, что ты делаешь?

В ее вопросе не было страха, скорее удивление. Однако в самом тоне вопроса звенел страх. Над ней огненно сиял ореол странного света вокруг темного круга в небе цвета индиго.

 — Ты любишь меня. Сорванец?

 — Да, конечно...

 — Тогда ни о чем не беспокойся. Я никогда не сделаю тебе больно. Мне хочется быть ласковым с тобой. Просто наблюдай за затмением и позволь мне быть ласковым с тобой.

 — Я не уверена, что хочу этого, папа. — Чувство смятения росло....

 Читать дальше →
Показать комментарии
наверх