Похмелье

Страница: 1 из 2

Иосиф Серебряный проснулся оттого, что у него окоченели ноги. Он проснулся, включилось сознание, но подыматься он не спешил. « Во-первых, почему так темно? Ночь?... Нет, не совсем, чтобы ночь. Что-то иное. Но что?... И почему приглушены посторонние звуки?» — рассуждал он долго, лениво и привычно оперируя словами. Характерное чувство гадливости, обременяющее душу и тело, напомнило ему о том, что вчера он был пьян, как свинья — и это было все, что он мог вспомнить о вчерашнем. Оказалось, что лежит он совершенно голый, с накрытой одеялом головой (вот откуда тьма и приглушенные звуки), окошко открыто настежь, утренний ветерок гоняет по подоконнику пепел с окурков, упавших из переполненной пепельницы, на голой стене репродукция с Айвазовского (так и есть, гостиничный номер), на узкой кровати у противоположной стены, прижавшись спинами, спят двое, укутанные одним одеялом: та, что ближе к краю от стены, высунув часть лица из-под одеяла, спала с открытым ртом, вторую можно было угадать лишь по спутанной пряди волос, разбросанной вверх по подушке. Вчера он « стрелял дуплетом» (так он называл это явление). Не удержался-таки, позвонил. По ковру был разбросан стандартный сексшоповский набор садомазохиста: плеть о нескольких хвостах (неужто вчера он изображал мученика? Интересно, как это у него получалось?), кожаная маска « жертвы» с зиппером на рту (похожая в данном случае на отрезанную голову человека, умершего страшной смертью); женские ботфорты, брошенные по разным углам и бутылки, много пустых бутылок, располагающихся на полу во всех вариациях. « Если, однажды проснувшись, я увижу нечто подобное и узнаю, что я в аду — я не удивлюсь», — подумал Серебряный. Он неслышно накрыл одеялом ноги, продолжая лежать с открытыми глазами.

Прямо за окном повисло яркое солнце. Оно било в глаза Серебряному, тот пытался увернуться, но безуспешно. « Я люблю солнце, — думал он, — но не в таком, простите, виде». Он укрыл голову одеялом и вновь забылся бредовым полусном.

Его разбудили осторожные шаги и сдерживаемый девичий смех. По комнате, дымя сигаретой, шагала полуголая блондинка, то и дело подходя к запертому окошку, сбрасывая пепел на гору окурков, переполнявших пепельницу. К ней присоединилась вторая, войдя в комнату с широким полотенцем в руках, куда она окунала лицо, мелко вздрагивая и постукивая зубами. Это была брюнетка с более укороченными формами тела, с монголоидным разрезом глаз. Блондинка была выше своей напарницы примерно на десяток сантиметров, ляжки ее были худы и продолговаты, отмечалась некоторая сутулость; на ней была узкая лента трусов с матерчатым треугольником в паху, попросту говоря, — « напиздник», — груди ее были малоразмерны, с твердыми на вид, узкими коричневыми сосками. Метиска стояла спиной. Мускулатура спины ее была развита на загляденье гармонично, почти по-мужски, была ровной и гладкой; только где-то вблизи шеи краснели два-три свежих прыща, которые, впрочем, впечатления не портили. Цвет тела ее был отнюдь не смуглым, даже бледным. Из белья на ней так же были одни трусы, белые, ажурные, врезавшиеся чрезмерно своей левой стороной в ягодицы, открыв одно из полушарий, содрогающееся при движениях студнем. Девушки стояли и курили, глядя в окно, о чем-то невнятно разговаривая, явно и часто употребляя мат. Все это Серебряный наблюдал сквозь мелкую амбразуру, сделанную им в одеяле.

Наконец, они по очереди затушили окурки. Блондинка медленно подняла с полу ботфорты, кожаную маску и, усевшись на пустую кровать, принялась это на себя натягивать. Брюнетка подошла к накрытому с головою Иосифу. Совсем близко замаячил ее с плотной жировой складкой живот, несколько блестящих черных волосков у пупка, уходящих дорожкой в сторону паха. « Э-эй. Вставайте. Вставайте. Слышите», — не совсем уверенно тронула она голову Иосифа, думая, наверно, что это плечо. Еще недавно была совершенно обыденная обстановка, где две полуобнаженные мирно беседовали, — а сейчас опять какой-то спектакль. « Что ж, будем играть по принятым правилам», — подумал Иосиф, делая вид, что только-только пришел в себя и ничего не понимает. Он откинул далеко одеяло, сел в кровати, симулируя восстанавливающееся зрение, зябко потирая ногой об ногу.

Он попросил блондинку освободиться от ботфортов, убрать подальше плеть, так как это уже становилось пошлым, безвкусным. Он категорически отказался от предложенного презерватива, нарушая этим инструкции.

Суховатыми, твердыми губами был приведен в рабочее состояние орган литератора, толстый, но краткий, опоясанный сетью венозных хитросплетений, с укрытой под крайней плотью массивной головкой (так еще недавно спал сам Иосиф), эрегирующий строго горизонтально куда-то в сторону северо-запада. Он вошел в блондинку с заду, смочив ее промежность вязким, пахучим плевком. Он бился своим телом о ее тело, и по бокам и ягодицам пробегали краткие волны. Стоя в кровати на четвереньках, свою голову она безучастно упокоила на локтях рук, меж собою сплетенных; казалось, она размышляет. Пенис Иосифа сновал и скользил в какой-то теплой беспредметности; приходилось давить с силой и углубляться, чтобы ощутить некое кольцевидное препятствие — по всей видимости устье матки, — которое, впрочем, было слишком податливо (уж слишком!). От нечего делать, — как это ни дико звучит, — он стал рассматривать выпуклости девичьего хребта, полагая, что некоторые позвонки было бы желательно выправить (периодически сам онпользовалсяуслугами умелого костоправа). Монголоидная девушка делала свое дело, возясь где-то сзади, щекоча концами ниспадающих волос пятки Иосифа, покрывая его лопатки и шею поцелуями, оставляющими за собой влагу и холод.

Кстати, у девушек были имена: блондинку звали Барби, метиску — Марго. «Вот ведь, тоже скрываются за псевдонимами, — размышлял Иосиф. — Интересная ситуация: все трое под чужими именами!... У них тоже псевдонимы, так как у них тоже, в своем роде, искусство, они тоже работают на публику и имена их должны быть звучны. В этой сфере искусства так же есть свои посредственности, свои гении — участь которых жалка, так как гений их подвержен скромному забытью и не выносится на широкую публику. Раз так, давайте говорить об искусстве и гении доярок! У них, правда, нет псевдонимов, но тем не менее. Весомый аргумент. Ой, пожалуйста, хватит!... Хватит! Довольно бреда!» — взмолился он к самому себе, изо всех сил призывая эякуляцию, напрягаясь в бедрах, покрываясь испариной, с закрытыми глазами моделируя воображаемые ситуации, где имеет он акты со своей мамой, предполагаемой двенадцатилетней дочкой, учительницей начальных классов, нечаянно уснувшей в актовом зале...

Потом была раскосая Марго. Он оставил ее при трусах, оттопырив их таким образом, чтобы можно было наблюдать развернутый чистый анус, сжатый до морщин, отороченный мелкой черной щетинкой, промежность с нежною гусиною кожей — здесь же точка родимого пятна, — и, наконец, бледно-розовую расщелину, дальше которой уже была наглядная анатомия, где все было в развернутом виде, свисал, похожий на морепродукт, исключительно большой клитор.

Он сношался с нею прямо так — сквозь оттопыренные на одну сторону трусы, удерживаемые крюком большого пальца. Марго, в отличие от флегматичной Барби, постанывала, мотала головой и, стоя на четвереньках, царапала простыни, собирая их в складки. Серебряному очень хотелось кончить одновременно с этим экзотическим существом; даже что-то такое несколько раз дивно и сладостно стучалось у самого корня его ствола, но, посмеявшись, тут же убегало. Одновременно с членом он погрузил в горячее, скользящее отверстие Марго сразу два пальца — указательный и срамной. Он ощупывал движения своего члена — бугристые и напряженные, осязал его тайную работу. Ему пришла мысль отмастурбировать непосредственно во влагалище. Это было ново. Предвкушая дикое удовольствие, долгожданную эякуляцию, он стал погружать один за другим — безымянный ...

 Читать дальше →
Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх