Любовь - не пирог

Страница: 4 из 5

Ее щека на моей была гладкой и теплой, точно бархатная подушечка. Гроза, танцы под дождем и сытный ужин порядком нас измотали, так что бодрствовали мы недолго.

Когда я проснулась, было еще темно, но дождь прекратился, электричество дали, и в коридоре горел свет. Никто же не знает, что он горит, а электричество над экономить. Я почувствовала себя ужасно взрослой, вылезла из постели и обошла дом, выключая повсюду свет. Я дошла до ванной, и тут у меня разболелся живот. Зря, наверно, наелась пережаренной воздушной кукурузы. Я просидела на стульчаке довольно долго, глядя, как ползет по стене коричневый паучок. Я сбивала его, а он снова карабкался к полотенцам по гладкой стене. Боль в животе поутихла, но окончательно не унялась, поэтому я решила разбудить маму. Вообще-то папа отнесся бы ко мне с большим сочувствием, но спит он куда крепче: пока добудишься, мама уже накинет халат и помассирует мне живот. Ласково, но не так заботливо, как хотелось бы несчастной жертве внезапного недуга.

Я снова зажгла свет в коридоре и направилась к родительской спальне. Толкнув скрипучую дверь, увидела маму. Она спала, как всегда, прильнув к папиной спине, повторяя изгибы его тела. А к ее спине прильнул господин Декуэрво. Одна его рука покоилась сверху на пододеяльнике, другая лежала на маминой голове.

Я постояла, посмотрела и, пятясь, вышла из комнаты. Никто из взрослых не шелохнулся; все трое дышали глубоко, в унисон. Что это было? Что я увидела? Мне захотелось вернуться и посмотреть снова, так, чтобы видение исчезло, или, наоборот, смотреть долго-долго, пока не пойму.

Боли в животе как не бывало. Я юркнула в свою постель и взглянула на Лиззи и Гизелу, маленькие девчачьи копии двух только что виденных мною мужчин. Они просто спали, подумала я. Взрослые просто спали. Может, у господина Декуэрво сломалась кровать, провалилась, как наши два года назад? Или его кровать промокла от дождя? Наверно, я уже никогда не засну... Но дальше помнится уже утро, снова дождь, и Лиззи с Гизелой упрашивают маму отвезти нас в город, в кино. И мы отправились смотреть «Звуки музыки», которые крутили в соседнем городке десять лет подряд.

Больше в то лето ничего примечательного не произошло, все в моей памяти сливается в сплошную ленту: купанье, рыбалка, путешествия на лодке в открытое озеро. Когда Декуэрво уезжали, я обняла Гизелу, а его обнимать не хотела, но он шепнул мне на ухо:

 — В будущем году мы привезем моторную лодку и я научу тебя кататься на водных лыжах — Тогда я обняла его крепко-крепко, а мама положила ладонь мне на голову, точно благословляла. Следующим летом я провела весь июль в лагере и разминулась с Декуэрво, хотя они приезжали. Потом они пропустили пару лет подряд. Потом Гизелу и Лиззи отправили со мной в лагерь в Нью-Гэмпшир, и взрослые недельку пожили на даче вчетвером, без детей. Папа после этого сказал, что больше не вынесет жизни под одной крышей с Эльвирой Декуэрво: либо она его доконает, либо он ее попросту убьет. А мама примиряюще сказала, что Эльвира не так уж плоха.

С той поры мы встречались реже. Господин Декуэрво с Гизелой приезжали ко мне на выпускной вечер, на открытие маминой бостонской выставки, на папино пятидесятилетие и на выпускной вечер к Лиззи. Когда маме случалось быть в Нью-Йорке, она обычно ужинала со всем семейством. А если ее планы вдруг менялись, приходилось заменять ужин обедом. На похороны Гизела приехать не смогла. Она этот год жила в Аргентине и работала в архитектурной фирме, которую основал ее дед...

Когда все соболезнователи покинули дом, господин Декуэрво передал нам очень добрую записку от Гизелы. Внутри был мамин портрет, выполненный пером и тушью. Потом мужчины уселись в гостиной с двумя рюмками и бутылкой шотландского виски. О нас с сестрой они словно забыли: поставили пластинку Билли Холидей и под звуки ее бархатного голоса принялись пить и горевать всерьез. Мы с Лиззи пошли на кухню и решили съесть все сладости, которые натащили гости: домашние пирожки, струдель, орешки, сладкий картофельный пирог и шоколадный торт миссис Эллис с начинкой из шоколадного суфле. Мы поставили две тарелки, налили две кружки молока и приступили.

 — Знаешь, — проговорила Лиззи с набитым ртом, — когда я приезжала домой в апреле, он звонил каждый день. — Она мотнула головой в сторону гостиной.

Было непонятно, одобряет она или осуждает. Я своего мнения на этот счет тоже не имела.

 — Она называла его Боливар.

 — Что? Она же всегда называла его Гаучо! И мы поэтому не называли его никак.

 — Знаю. Но весной она называла его Боливар. Эл, она говорила с ним каждый божий день и называла его Боливар...

По лицу Лиззи бежали слезы. Как же нам не хватало сейчас мамы: она бы погладила ее мягкие, пушистые волосы, она бы не позволила ей сидеть и захлебываться слезами. Я потянулась через стол, взяла Лиззи за руку. В другой руке я по-прежнему держала вилку. Мне вдруг показалось, что мама смотрит на меня — с улыбкой и легким прищуром. Она всегда так смотрела, когда я упрямилась и не желала что-нибудь делать. Я отложила вилку, обошла стол и обняла Лиззи. Сестра прильнула ко мне, точно обессилев, точно в ее теле не осталось ни единой кости.

 — После третьего звонка я спросила ее прямо, — произнесла Лиззи, уткнувшись мне в плечо.

 — Что она сказала? — Я чуть отстранила Лиззи, чтобы услышать ответ.

 — Она сказала: «Ну конечно, он всегда звонит в полдень. Он знает, что в это время у меня больше сил». А я объяснила, что спрашиваю не об этом: я не знала, что они так близки.

 — Прямо так и бухнула?

 — Да. А она сказала: «Дорогая, никто не любит меня так, как Боливар». Тут я вовсе не нашлась, просто сидела и думала: хочу ли я вообще про это слушать? Потом она заснула.

 — Ну и что ты думаешь?

 — Не знаю. Я собиралась спросить ее снова...

 — Ну, Лиззи, ты даешь! — не выдержала я. Она действительно потрясающая, моя сестра. Тихоня, но умеет встревать в такие ситуации и разговоры, в которых я себя просто не представляю.

 — Мне даже спрашивать не пришлось, потому что она сама завела разговор на следующий день, сразу после его звонка. Положила трубку — такая изможденная, вся потная от усилия. Но улыбалась. Она посмотрела на карликовые яблони в саду и произнесла: «Когда я познакомилась с Боливаром, яблони были в цвету, он же хотел поставить в саду, как раз на их месте, большую скульптуру и предложил попросту выкорчевать деревья. Я заметила, что соревноваться с природой по меньшей мере самонадеянно. Тогда он предложил пересадить яблони. Я в конце концов согласилась, а он спросил: «Неужели самонадеянность это так плохо?» Когда он познакомился с папой, они выпили виски и сели смотреть футбол, а я готовила ужин. Потом они вместе мыли посуду, как — помнишь? — на даче. Когда оба они со мной и вы обе рядом, я точно знаю, что пребываю в блаженстве».

 — Так и сказала «в блаженстве»? Это точные мамины слова?

 — Да, Эллен. Боже, неужели ты считаешь, что я приписываю ей интересные заявления на смертном одре?! — Лиззи терпеть не может, когда ее кто-нибудь прерывает. Особенно я.

 — Прости, продолжай.

 — Короче, мы разговаривали, и я... решила уточнить, о чем, собственно, речь. Ну, просто о близких друзьях или об очень тесной дружбе. А мама засмеялась. И посмотрела, как в детстве, помнишь, когда мы врали, что идем в гости к подруге, а сами отправлялись пробовать какой-нибудь адский напиток или рыться в песчаном карьере? Так вот, она посмотрела точь-в-точь, как тогда. И взяла меня за руку. Рука у нее была легкая, точно перышко. Эл, она сказала, что они, все трое, любят друг друга, каждый по-своему, что оба мужчины — потрясающие люди, каждый в своем ...  Читать дальше →

Показать комментарии
наверх