Отец

Страница: 2 из 4

неожиданно и совсем некстати эрекция, по долгу не спадающая, мешающая думать, постоянно влажные трусы. Помню, как месяц назад я перепугался, когда произошла первая эякуляция. В тот вечер как обычно перед сном я перевернулся на живот, спустил трусы и принялся ерзать разбухшим горячим членом по простыне. Я всегда так занимался онанизмом, с десяти лет, и лишь спустя несколько лет узнал, что многие мальчики делают это рукой. Мне нравилось ощущать животом тепло и упругость своего члена. Сначала медленные осторожные движения бедрами, потом быстрее, еще быстрее... Оргазм вдавил меня в простыню, но в этот раз примешалось еще что-то. Я вдруг осознал, что внизу МОКРО! Липкий страх парализовал меня на мгновение. ЭТО КРОВЬ! Я ЧТО-ТО СЕБЕ ПОВРЕДИЛ ИЛИ ПОРВАЛ! Меня затошнило. Включил свет и откинул одеяло. Нет, это не кровь — маленькая сероватая, густая лужица почти сливалась по цвету с простыней и быстро в нее впитывалась. Я знаю, что это! Со мной это случилось! На память пришло слово, недавно прочитанное в книжке, подсунутой мамой — «эякуляция». Именно в ней я вычитал, что у многих мальчиков мастурбация вызывает первое семяизвержение:

Я даже не заметил, как вышел к реке. Отец, в одних трусах, сидел на берегу и курил.

 — Привет. — Я встал рядом.

 — Привет, — папа посмотрел на меня, — как там?

Слишком много содержалось в этом вопросе, чтобы ответить коротко. «Как обычно» и пожатие плечами — единственный возможный ответ.

 — Мама после обеда ляжет отдохнуть перед отъездом. У нее болит голова.

 — Значит можно не торопиться. Иди искупайся. Вода теплая.

Долго упрашивать меня не пришлось. Скинув майку и шорты, я прыгнул в воду. Купаться одному было несколько скучновато. Мне хотелось, чтобы отец присоединился, но он крикнул, что только высох. Вскоре я начал выбираться, и уже на сомом берегу поскользнулся и плюхнулся в жирную прибрежную грязную жижу.

 — Ноги разъезжаются? — Усмехнулся папа, — теперь снимай трусы и иди замывай.

Я начал вертеть головой, выглядывая случайных свидетелей. Никого не было. Спустившись к берегу, стянул мокрые трусы и начал полоскать их. Уже когда я отжимал их, заметил изучающий взгляд отца. Смутившись, я постарался побыстрее натянуть шорты. С недавних пор я стал стесняться раздеваться при отце, наверное, потому что казался себе слишком худым и слабым рядом с накаченным спортивным отцом — он долго занимался легкой атлетикой.

Какое-то время мы сидели молча. Потом, как по команде, встали, оделись и побрели к дому, поскольку по традиции должны были провожать маму на станцию.

Мама уже стояла на пороге с сумками. Всю дорогу до станции шли молча. Я пожалел, что пошел с ними, а не остался с бабушкой. Молчание родителей было невыносимо тягостным, и, казалось, мы никогда не дойдем до станции. Напряжение отпустило, когда мама села в электричку, сухо поцеловав по очереди меня и папу на прощание. До последнего момента я боялся, что напряженное молчание взорвется криками и взаимными обвинениями.

По дороге домой отец закурил.

 — Устал сегодня? — Его голос был какой-то грустный.

 — Нет, — я пожал плечами, — с чего?

 — Все равно не сиди с книжкой до полуночи.

 — Хорошо...

Оставшись, наконец, один, я медленно разделся. Подтянул трусы, подошел к мутному зеркалу в дверце изъеденного жучком древнего платяного шкафа. Мне совсем не нравилось то, что я видел. Темноволосый, худенький, узкоплечий, высокий, если не сказать длинный: Мама говорит, что у меня красивые глаза — ярко-зеленые в желтую крапинку. От собственного созерцания я почему-то всегда возбуждался: через несколько мгновений трусы уже сильно натягивались. Член казался мне слишком большим для моих лет — я страшно стеснялся ходить на физкультуру из-за этого. По телу прошла знакомая нервная дрожь. Стянув трусы, я юркнул под одеяло. Сердце билось в горле от возбуждения и предвкушения удовольствия:

Сквозь неплотно задернутые темно-синие, тяжелые шторы пробивалась тонкая бледная полоска холодного света. Круглый диск луны подглядывал в окно. Взгляд бездумно блуждает в паутине трещин в пожелтевшей штукатурке потолка. Вернее, пытается угадать ее очертания, столь знакомые по медленному утреннему пробуждению.

Я не спал. Это очень странно — не спать в такое позднее время. Не зная точно, который час, я догадывался, что очень поздно — лужица спермы на простыне уже почти высохла. Завтра к созвездию бело-желтых пятен прибавится еще одно. В памяти совсем некстати всплыло стихотворенье: «Дождь идёт, мальчишку мочит, а мальчишка пипку дрочит». Действительно, в этот момент пошел дождь.

Монотонно тикали часы на старой тумбочке, вызывая острое желание взглянуть на циферблат. Бабушка, наверное, оказалась бы раздосадована, тем, что я не сплю. «Вот, что значит, не придерживаться режима!» — сказала бы она. Но когда мама уезжала, то так всегда и случалось. Бабушка ложилась слишком рано, чтобы проследить за мной. Заложив руку под подушку, я вглядывался в ворсинки потертого ковра, сплетавшиеся в замысловатые узоры, незаметные при свете дня и терявшиеся в ночных сумерках. На ковре были вышиты три оленя — два взрослых и один олененок на тонких копытцах. Сейчас в темноте их почти не различить, но если всматриваться достаточно долго, до боли в глазах, то можно заметить копыта одного из них — самого маленького. Это была оленья семья — папа, мама и сын. Прямо как моя собственная семья — папа, мама и я сам. Правда есть еще бабушка... В детстве мне бывало обидно за бабушку — у нее не оказалось своего оленя. Но ведь бабушка сама часто любила повторять: «Это ваша семья, вот и делайте, что считаете нужным». А это значит, что бабушка не принадлежала к нашей семье. Хотя мне всегда было это совершенно не понятно...

Сложный поворот извилистой мысли снова вернул меня в эту ночь. Глаза уставали всматриваться в ворсинки ковра, и взгляд переходил на белый прямоугольник потолка. И хотя я уже был взрослым парнем, но внутренне сжимался от таинственной игры теней в серебристо-сером холодном свете. Это всего лишь тени веток, раскачиваемых ветром за окном, в саду. Но в неверном тусклом сиянии луны они казались пришельцами из других миров, сплетавшими руки в ритуальном танце. И от этого зыбкого танца по спине бежали мурашки, и я вдавливался поглубже в матрас, натягивая одеяло до подбородка. Напряженно вслушиваясь в ночные звуки, — приглушенный шум дождя, скрип веток, редкие едва слышные голоса пьяных, прерывистый лай дворовых собак и почти неразличимые голоса запоздалых путников, бредущих по размытым дорожкам деревни с последней электрички — сворачивался клубком под одеялом, подтягивая колени к подбородку и отклячивал попу. «Вечно свернется как змейка!» — Говорила в таких случаях мама, и шлепала меня по попе. Неожиданно неприятный холодок пробежал по спине.

Не нужно было поворачиваться и напряженно всматриваться в ночную темноту, чтобы понять, что в комнате кто-то есть. Спиной ощущая его присутствие, я едва дышал, крепко прижимаясь щекой к подушке. Да, это его шаги, — тихие, осторожные, крадущиеся, почти неслышные, и лишь нечаянный скрип половиц выдавал его присутствие. Вот уже ноздри втянули терпкий аромат одеколона вперемешку с запахом табака. Даже если бы не скрипели половицы, этот характерный запах выдавал бы его присутствие. Я чуть-чуть повернул голову и приоткрыл один глаз: так и есть — в широких трусах и тапках по комнате бродил отец. Сердце бешено колотилось о ребра, а ладони под одеялом противно вспотели. В серебристо-серых ночных сумерках отец казался особенно высоким и худым. Он перекладывал журналы и книжки на столе. Словно почувствовав мой испуганный взгляд, папа отошел от стола. Замерев посреди комнаты, он подслеповато вглядывался в складки одеяла на моей ...  Читать дальше →

Показать комментарии (2)
наверх