Первый вызов

Страница: 4 из 4

отчаянии, и рыдая от злости и ненависти, удовлетворял себя сам. Так эта гнусная медицина усугубляла страдания людей, с тех пор навсегда он сохранил ненависть к социалистической медицине, которую более точно можно было назвать антимедициной, и он всегда думал, неужели эти горе-сексологи не знали, что юношеский онанизм является скорее нормой, что скорее отклонением является противное... И он давал себе слово, что на следующий раз он будет решительней, но страх вновь оказывался сильнее его, страх опозориться перед женщиной — наверное, самый большой в молодости страх, который может сильней страха Матросова перед дулом дзота.

Первая его женщина... Боже он до сих пор отчетливо помнит эту глупую историю из пошлого водевиля. Ему уже 22. На танцах он знакомится с девицей. Провожание после танцев. Темный закоулок школьного двора. Школьное крылечко. Поцелуи. Рука на груди. Рука на бедре. Рука под лифчиком. Рука под платьем. Рука под трусиками. Весь ритуал многажды отработанный. И на котором он всегда останавливался. Но здесь он решился и как в омут бросился, повалил ее прямо на ступеньки крылечка, лихорадочно стащил с нее трусики, она не очень-то сопротивлялась, но, не успев даже донести свой половой орган до вожделенных глубин, только коснувшись им волосков на лобке, как тот лопнул, и струя белой жидкости залила ее живот, ноги и платье, буквально затопив бедную девчонку. Она вскочила и, бросив ему что-то вроде «У, ебарь несчастный», побежала от него прочь в темный переулок. А он так и остался на крылечке просветительского учреждения, его разбирал смех, но и удовлетворение, пусть ничего не получилось, но что-то он преодолел.

Впрочем, и со второй женщиной обстояло не лучше. Он куда-то в беспамятстве совал свой половой орган, по-видимому, совсем не туда, ибо никакого опыта у него не было, в общем, после этого она уже не пожелала встречаться с ним.

И, наконец, появилась Люда. С нею он узнал, наконец, нормальный секс. Но боже, что это был за убогий секс. Это было совсем не то, о чем он мечтал и грезил, что так представлял в своих сладострастных видениях. Он даже иногда думал, что онанизм лучше такого секса. Все было постыдно и противно. Он тискал ее в темноте, валил на кровать, быстро засовывал свою плоть в провал влагалища, и все это беззвучно, быстро как кролик, даже не снимая с себя одежды, совершал свой сексуальный «танец», а потом захлестывала волна отвращения к себе и своей сексуальной партнерше, он стремился поскорее убежать, любое прикосновение после опорожнения яичников казалось ему неприятным и омерзительным, как прикосновение жабы. И он спрашивал себя, неужели это и есть то, что так воспевали поэты — Эту гадость и нечистоплотность — И он убегал от нее с решимостью не возвращаться к ней никогда, но наступало время, вновь переполнялся сосуд половой страсти, он шел к ней и все

повторялось в том же безрадостном омерзении. Они же были такими неопытными. Кому было их учить — Кому рассказать, как прекрасен секс — это песня, которую можно спеть «Тру-ля-ля», а можно вывести «Катюшу» или шлягер Элвиса Пресли. Но кому было учить их этой «музграмоте» — Никто не написал для них нот, поэты не сочиняли для них стихов, никто не раскрыл своих чувств перед ними в произведении искусства, разве что базарные продавцы порнооткрыток. Секс — это блядство. Секс — это блядство. Вот что слышали они со дня своего рождения. И только штамп госучреждения и «серьезные намерения» по производству будущего защитника родины могут, и то с натяжкой, превратить это блядство в нечто допустимое для строителя коммунизма, да и то под глубочайшим покровом ночи и в строго утвержденных формах. Да о чем тут говорить, если однажды его знакомый мужчина пятидесяти лет признался, что в жизни, хотя был женат уже тридцать лет и имел троих детей не видел п... собственной жены.

И вот теперь с Галочкой Давыдовой он проходил, вернее, они проходили свои университеты сексуального действа, скорее, впрочем, гимназический курс, который они одолевали экстерном, постигая все интуитивно и наперекор всей той мрази и всему тому незнанию, что вложили в них с детства, наперекор тому воздуху, которым они дышали и продолжали дышать. Ведь секс — это целый мир, целая система, в которой половой акт — центральное светило, ласки, поцелуй — большие и малые планеты, кометы и астероиды этого мира, его эфир — любовь и акт оргазма — как коллапс этого мира или падение в черную дыру, где время сжимается в ничто и одновременно растягивается до бесконечности. И они были изгоями этого мира, обесчещенными и распятыми на дыбе позора сексуальных мучений. А теперь они постигали его в свободном полете вдвоем, его большие и малые тайны. И все здесь было полно значенья. Они учились ласкать друг друга, открывая на теле друг друга точки возбуждения, учились касаться этих точек, учились, как новорожденные учатся ходить, ласкательным движениям по коже лица, груди, ног, живота, они учились поцелуям, захватывающим дыхание, учились половому акту, где все важно и имеет бесконечное количество оттенков, скрытых для непосвященных в тривиальном детстве. Все имело значение, ритм и темп совместных телодвижений, амплитуда и направление, он учился бессловно выражать свои чувства любви, признательности и нежности языком движений полового члена внутри прекрасной темницы. И они открывали, как красноречив может быть он в этом акте, как много могут сказать его ласкающие прикосновения к половым губам и стенкам влагалища, как грубо и жестко он может распирать его и грубо стучать и ломиться в какие-то самые глубинные и сокровенные пространства, он может быть ворчлив и укоризненен, он многое может, и слова его ясны для тех, кто чувствует, ощущает и понимает азбуку и язык сексуальных предначертаний.

И он помнит, как оборвалось его дыхание и замерло сердце, когда она впервые взяла его половой член в свою ручку. Никогда до этого ни одна женская рука, разве что матери в далеком забытом и быстро оборванном детстве не опускалась ниже его груди. И когда она сама собственными руками, которые он покрывал поцелуями, ввела его письку к себе — это было так невероятно, это было какое-то новое и необыкновенное открытие, он даже и не представлял себе, что это возможно, всегда раньше для него половой акт с женщиной был лишь смягченной формой насилия, когда он сам искал, тыкался своим половым членом, ища куда его поместить, и он спешил, все было нелегко, гладко, омерзительно, девушка лежала безучастная, и он старался не думать о том, что она думала в это время, и все различие было разве, что она не кричала при этом «караул». А мысль, что она и сама могла бы помочь ему в этом, что она вовсе не жертва, а равноправный и заинтересованный партнер — эта мысль не приходила в голову, это бы показалось ему каким-то необычайным извращением, вроде некроманию, и он стремился как можно скорее закончить свое постыдное дело, скорее вновь очутится в защитной броне хотя бы трусиков.

Они постепенно растворяли свой стыд как покров соли с тел и сердец, учились любить друг друга от кончиков пальцев до последней сокровенной тайны, и они уже ложились и прижимались друг к другу обнаженными, чтоб ничто не разделяло их в этом слиянии, пусть все бури и штормы вселенной горят за их спинами, но здесь они были абсолютно голы, абсолютно беззащитны друг перед другом, и лишь взаимная ласка, симпатия и страсть согревают и сберегают их. Здесь они обнажались и открывались друг для друга и для вселенной, стоящей за их спинами со всеми своими жестокостями. Но они уже не боялись, они забывали о них, и значит их не было, а было вот это, только это, и больше ничего. Пусть наедине, пусть в закрытой комнате, но этим они уже бросали свой немой вызов какой-то силе, которая, они физически ощущали, подсматривала за ними укоризненно и с угрозой, но они не боялись, они были не согласны, они прорвали этот таинственно сплетенный заговор, который обрекал их на страдания в их прошлой жизни. Медленно, трудно, но они возвращали себе свое человеческое достоинство, достоинство взаимного уважения, достоинство самоуважения, доверия и любви, которые неумолимо отнимались у них со дня рождения, с первого осознания своего отдельного «я», которое, как им было быстро объяснено, состоит из «чистой» и «нечистой» частей. Они отвергли это. И после мерзости прошлого к ним возвращалась чистота.

Ведь это же была парадоксальная ситуация. Два молодых любовника в расцвете своей сексуальности, принадлежащих к культурной элите общества оказались вдруг перед лицом чудовищной сексуальной безграмотности, как будто и не было тысячелетнего сексуального опыта человечества. Не было ни Древней Эллады, ни Рима, ни Франции, не было сексуальной революции в России в начале века, революции, задавленной в крови и сперме безжалостной системой, отбросившей общество 20-го века к сексуальным представлениям русской дореформенной общины. Система подавила эту революцию, как и другие революции, как и все проявления живой жизни, так как эта революция призывала «долой стыд», «долой ханжество», «быть человеком — это наслаждение» (а не только борьба). Она будила человеческое достоинство мужчины и женщины, она призывала к сексуальной свободе, а, следовательно, и ко всякой другой свободе. И эта революция, прокатившаяся из России затем по всему миру, в самой России была жестоко подавлена. Системе нужно было, чтобы миллионы юношей и молодых людей захлебывались в собственной сперме, мастурбировали и онанировали, чтобы миллионы девушек и женщин считали себя блядями и шалошовками, ибо ей нужны были люди, презирающие сами себя, разъединенные, обезволенные, обесчещенные. Такие люди были ей не страшны, они были для нее идеальным материалом для построения «светлого будущего». И он думал, что если придет срок суда, то пусть судья наряду с жертвами коллективизации и тридцать седьмого приобщит к обвинению и его и миллионов его сверстников загаженное детство, омастурбированную юность и горькую молодость.

И когда они по крохам, в меру своих талантов восстанавливали сексуальную культуру, то это уже был вызов и протест, пусть он и совершался еще на тесном пространстве двуспальной постели, в ночном уединении двух сердец, но без этого первого протеста не могло бы начаться его освобождение

Они учились сексу. Они наслаждались сексом. Это было несколько месяцев радости, которой было не так уж много в его, а может и в ее, жизни. Но то, что они нашли и открыли, вряд ли стоит описывать, ибо нашли они все то же, древнее как мир, что несколько тысяч лет назад описали индейцы, что знали куртизанки Рима и галантный кавалер времен Людовиков, но они это открыли сами, и это было для них дорого. А потом они расстались. Ведь для этого есть тысячи предлогов и мотивов, и стоит ли описывать его в десятимиллионный раз. Но до сих пор воспоминания о Галочке Давыдовой, его милой философине, согревают его сердце. Он не знает, что с ней. Счастлива ли она — Стала ли уже самым большим специалистом по Гегелю — Дай Бог. Только поняла ли его милая философиня, что понял, в конце концов, он, что нет единой, а тем более, научной философии, их много, и есть философия творческой и творящей личности Николая Бердяева, и есть философия толпы Владимира Ленина, над которой эта «личность» жаждет установить свою власть и диктатуру, и изучает ее как зоолог букашку, и уж тем более смертельно и даже расстрельно обижается на таких вот бердяевых, которые и ее берут под прицел лазеров своего разума. Увы, этого он не знает. 1980

Оценки доступны только для
зарегистрированных пользователей Sexytales

Зарегистрироваться в 1 клик

или войти

Добавить комментарий или обсудить на секс форуме

Последние сообщения на форуме

Последние рассказы автора

наверх