Один день жизни

Страница: 3 из 9

кидается мне на шею, судорожно покрывая мое лицо поцелуями. Она делает это неловко, неумело и — от того — так искренне и мило, что я смущен как никогда. Смущение придает сексуальному возбуждению небесно-ангельскую окраску, но никак не препятствует ему. Наоборот.

Она так тесно прижимается, что мне с трудом удается распахнуть ее халатик. Еще большие неудобства доставляет мне собственная одежда.

Но вот мы обнажены и катимся под рояль. Секс с неопытной партнершей безыскусен, но обладает неоспоримым шармом. Секс с неопытной партнершей пылок, зноен, скоропалителен и очень похож на стометровый забег в паре с всё с тем же пресловутым Карлом Льюисом. Неопытная партнерша еще не отдает полный отчет своим чувствам и ощущениям. Секс представляется ей неким чарующим монстром без головы, хвоста и ног (безо всяких двусмысленных намеков, потому что фаллос пока не ассоциируется ни с наслаждением, ни с агрессивностью, ни с любовью вообще), без начала и конца. Секс начинается для нее первым робким поцелуем, но не заканчивается оргазмом, который, даже достигнув, она еще не способна осознать во всей его пугающей красоте и силе. Ах, феи, феи, как вы по-осеннему наивны!

Кажется, что я как наиболее опытная и хладнокровная сторона способен сдержаться, но юная похоть вскоре заводит меня до предела.

Вероника еще испытывает священный девичий трепет перед мужским членом, его внушительным и авторитетным видом. Поэтому мне самому приходится проводить энтромиссию, операцию по проникновению органа, к которому нежные девичьи ручки боятся прикасаться, в девичье же узенькое влагалище, источающее, однако влагу щедро, совсем по-женски. (Что это я? Заладил: девичье, женское. Женщина бывает девственна только раз в жизни, как севрюга только раз бывает первой свежести, в самую первую ночь, когда существование этой самой девственности фиксируется как непреложный факт. О, хирургических фальшивках говорить не будем).

Не пристало мне, многоопытному сексоведу и женолюбу, чураться работы собственными руками. Я очень осторожен, но сказывается отсутствие привычки к делу, в котором взрослые женщины не только проявляют чудеса ловкости — они считают оскорбительным для себя допускать к этому действию мужчину. Вероника к тому же нетерпелива как все неопытные и страждущие. Я вхожу в нее с обоюдным для нас обоих ощущением легкой боли. Чудесное ощущение боли новизны, благодаря своему небесному происхождению оно способно повторяться (правда, весьма ограниченное число раз) и жить в нашей памяти (правда, в зависимости от климатических условий души). Каково завернул?

Грубый козлоногий фавн овладевает нежной нимфой — это я все еще немного отстраненный вхожу в хрупкое тело Вероники.

От мамы Вероника унаследовала не пышную грудь, а бешеный темперамент. Она активна. Она суперактивна. Мама, ваша дочь прекрасно больна — суперактивностью! Активность увеличивает ее силы в несколько раз, благодаря чему ее бедра подкидывают мое не самое сухопарое в мире туловище к днищу рояля. И я даже несколько раз испытываю кожей ягодиц его шершавую поверхность, что опять же вносит в мои переживания любовника-борца новое и необычное.

Но сумасшествие кончается быстро. В какой-то момент Вероника как будто пугается и с жутким стоном, на который вряд ли была способна даже Клеопатра, резко отстраняется. Пенис взлетает в воздух, исторгая на плоский девичий живот (опять «девичий», но до женской основательности ему и в самом деле далековато) фонтан перламутровых брызг.

Оказывается, эта неопытная чертовка отлично знакома с технологией зачатия, и, конечно, ничего такого не желает. То, что я принял за испуг, всего-навсего предосторожность. Удивительно: я — наставник — потерял голову, а она — воспитанница — четко определила нужный момент, несмотря на весь свой пыл. Если так пойдет дальше, ученица неминуемо превзойдет учителя.

После душа мы выпиваем по глоточку сухого вина из маминого тайника. Обнаженная Вероника присаживается к инструменту. Голая и прекрасная доводит прелюдию Шопена до логического конца, пока я привожу в порядок дыхание и прихожу в себя, наслаждаясь видом великолепной и страстной музыкантши.

13. 30. Звонок в дверь. Я скоропалительно предлагаю не открывать. Но Вероника кого-то ждет. Заставляет меня срочно одеться и бежит открывать.

Я не вижу визитера, но по звукам, доносящимся из коридора могу догадаться: это тот гнусный тип, который возится с дверью нашей новой соседки. Ему, видите ли, требуется помощь крепких мужских рук. Что ж, я готов.

Уход. Точнее, исход. В жизни героя-любовника он играет большую роль. Существует целый свод правил ухода-исхода от любовницы, несколько отличающийся от общепринятых правил хорошего тона и предназначенный, прежде всего, для того, чтобы не обидеть Даму поспешным уходом, не дать Даме ошибиться в границах власти над любовником неспособностью уйти как подобает мужчине, не забыть о благодарности за доставленные мгновения блаженства, посеять на всякий случай в ее душе пару зерен сомнения по поводу предстоящих свиданий, ну и так далее и так далее. Поговорим обо всех этих тонкостях, господа, в другой раз. Упомяну только главное правило: каждая Дама требует ухода. Понимайте, как знаете, лучше объяснить я не могу, а лучше поясню на примере Вероники.

Перед уходом задираю ее халатик и запечатлеваю на ее едва опушенном лобке нежнейший поцелуй. Она хохочет, ей щекотно. С тем и расстаемся, я — с горящими от поцелуя губами, она — с горящим от поцелуя лобком. Прекрасно!

Со слесарствующим типом мы быстро доводим дверь до ума. После чего он принимает весьма озабоченный вид опаздывающего человека, швыряет инструменты в сумку, громко сообщает неведомо кому в глубь квартиры, что работа закончена и удаляется скорой поступью горного козла. В глубоком раздумье я остаюсь один. Тёмный омут моей интуиции слегка бурлит.

Оказывается хозяйка принимала душ, о чем она незамедлительно сообщает, появившись минут через 5. Она, похоже, принимает меня за мастера: есть такая черта у господ, привыкших к сервису, — для них вся обслуга на одно лицо.

Она вопросительно смотрит на меня, я — на нее, как зеркало, отражая выражение ее глаз. Я не спешу объяснить недоразумение — поспешность в общении с женщинами вообще ни к чему. Она же понимает мое выжидание по-своему. Вынимает кошелек и, с бормотанием что-то на счет того, что фирме уже все оплачено, но что она мне так благодарна, протягивает деньги. Я с тихим смирением отказываюсь (гусары денег не берут, тем более авансом — ремарка для зрителей). Ну, тогда выпьем кофе. Вот это то, что нужно.

Хозяйка средних лет, среднего роста, среднего телосложения. Внешне неброская, дышащая после ванны свежестью среднерусской равнины, лишенная всякого косметического камуфляжа, — она источает покой и уравновешенность. Мы пьем кофе. Беседа наша нетороплива и добросердечна.

Я не жалуюсь. Это не в моих правилах. Я просто размышляю вслух. О своем душевном одиночестве. Постоянной загнанности в угол. О тоске вечеров. Она говорит почти о том же. Может быть, не столь образно. Впрочем, моя собеседница только поддакивает. Мои слова так близки ей, что собственные ее формулировки не имеют значения. Достаточно того, что я выражаю скупыми фразами то, что она давно ощущала, но боялась высказать.

Я замечаю, как теплеет ее взгляд. Как сознательно или бессознательно она придвигается ближе. Как ее рука приближается к моей. Но, господа, предупреждаю, никогда не надо форсировать события. Закурим.

Сладчайшие затяжки. Я умолкаю. Теперь ее очередь. Высказываясь, она должна, по моим понятиям, произвести сексуальный аутотренинг, настроиться на мою волну окончательно — на это есть время, должен же я прийти хотя бы в приблизительную физиологическую форму.

Это даже не речь. Это жалоба моряка на жестокость ветра и непредсказуемость волн. Достаточно эмоционально и бессвязно. Но как чувствительно!

Следующий ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх