Один день жизни

Страница: 4 из 9

момент времени застает меня, грустно стоящим у окна. Жалкий окурок в руке. Тоненькая струйка дыма. Тишина.

Когда я приближаюсь к ней, она еще пытается задать какой-то глупейший вопрос. Но мне уже не до дискуссий. Мои ладони притягиваются нестерпимой гравитацией её тяжелых грудей, едва прикрытых мягкой тканью халата. На ощупь они оказываются удивительно и даже как-то радостно податливыми полушариями. Их хозяйка следует их примеру. Она с облегчением поддается моей атаке. Сдается на милость победителю, следуя старой и мудрой истине: скорее бы война, да в плен сдаться. А что, разве у нее был выбор?

Халат сброшен на пол. Наш поцелуй горячен и тревожен — так могут целоваться только милосердный победитель и побежденный, всецело признающий поражение. Она обнажена. Я до сих пор одет. В следующий момент она отталкивает меня и, задыхаясь, шепчет в ухо, что в постели нам будет удобнее. Мне немного щекотно и немного смешно. Я легко соглашаюсь. Пока мы неуклюже — между поцелуями и ласками, как между Сциллой и Харибдой, — движемся по направлению к спальне, я по ходу нашего следования в порыве романтического своеволия разбрасываю одежду, прекраснодушно предоставляя ей полную свободу в выборе места под солнцем в незнакомой квартире. Я так безумно романтичен!

В постели не происходит поначалу ничего из ряда вон выходящего. Порыв и анархия, властвующие над ее телом, сразу приводят меня к мысли, что эта женщина нуждается в дирижере, виртуозе профессионале, не знающем сомнений. Я с воодушевлением принимаю эту роль: раздвигаю её ноги, укладываю спиной на кровать (а сам, стоя на коленях, легкими хулиганскими прикосновениями головки пениса привожу в смятение ее вагину), поворачиваю спиной к себе, ставлю на четвереньки, даю в руку пенис, строго и внушительно подрагивающий. Она — уже послушный инструмент моей желания, Галатея, с готовностью заполняющая пространство своего влагалища упругой агрессивностью и невыносимой теплотой бытия.

У многих снобов от секса ее влагалище вызвало бы приступ истеричного негодования — настолько оно обширно. Но его подвижность и натренированность легко окупают этот незначительный, на мой демократический взгляд, недостаток: оно как будто само по себе обладает ярким воображением (в отличие от хозяйки или в пику ей). Как бы мы не двигались, какие бы позы не принимали, ее влагалище опережает все наши выкрутасы. Дрожание, влага, нетерпение, раболепие, нега, страсть, любовь (да, да! эти мгновения — любовь, только она так безоглядна, бездумна и восторженна) волна за волной обрушиваются на мой член, на этот наглый погрязший в самомнении и себялюбии отросток. Теперь его очередь приходить в смятение. И есть отчего, когда ты отдан во власть непредсказуемой стихии. О бедный мой, член — ты словно утлый челн!

Я закрываю глаза (что делаю сравнительно редко в такие мгновения, вопреки всем утверждениям прекраснодушной стерве Руфь Диксон; странная бабенка, эта Руфь, надо сказать. Не мешало бы с ней поболтать с глазу на глаз, только нужно выбрать время). Я закрываю глаза, и мне кажется, что я в объятиях сверхженщины, superwoman, способной доставлять мужчине абсолютно непредсказуемое, абсолютно безграничное наслаждение.

Она — само наслаждение, растворяющее в себе маленькую мужскую песчинку, жалкую молекулу — сперматозоид, чей устремленный вверх знак-стрелка кажется не более чем неудачной шуткой. Я с трудом прихожу в себя, едва избежав решительного и окончательного растворения и аннигиляции, так и не кончив, так и не испытав примитивного физиологического облегчения семенных протоков. Но что может сравниться с чудовищно растянутым во времени преддверием оргазма, самым таинственным и самым неповторимым момент любовной схватки, имеющим почти непобедимую склонность к мимолетности.

Откуда-то из потустороннего мира выплывает циферблат. С удивлением обнаруживаю, что минул почти час с того момента, как я с некоторой долей легкомыслия вступил в любовную схватку. Следующим объектом в поле моего зрения оказывается странно колышущаяся тень на фоне окна. Отмахнуться от нее как от наваждения не удается, и вскоре она формируется в контуры недавно покинувшего эту квартиру слесаря. Пребывающий в столбняке, он то ли восхищен, то ли возбужден. Но тем не менее слышится бормотание на счет новых ключей, которые он забыл оставить хозяйке и которыми догадался воспользоваться, поскольку на звонки не получил никакого вразумительного отклика, кроме нечленораздельного шума и выкриков. Я передаю шепотом его слова моей партнерше, без всяких признаков жизни прикрывающей мое тело, как соратник на поле брани.

Некоторое время она не отзывается. Потом медленно, очень медленно, становится надо мной на четвереньки и, также медленно, с какой-то застывшей циничной ухмылкой, плохо гармонирующей с ее простодушным лицом, небрежно коротким жестом приглашает слесаря присоединяться.

Пока мастер гаечного ключа и зубила торопливо расстегивает штаны, она на ощупь находит на тумбочке махонький флакончик с маслянистым содержимым и неожиданно ловким движением, изящно прогнувшись, смазывает маслом следующее по порядку за влагалищем, чуть менее броское, но по-своему симпатичное отверстие.

Ну что ж, господа, говорю я себе: хор — так хор. Многоголосие имеет неразрывную связь с разнообразием. Прекрасно! Кому-то спинтрия покажется развратом, кому-то слишком сложным занятием. Для меня же любое припятствие-неудобство-сложность лишь вносит в секс необходимый элемент интриги и остроты ощущений. Эрекция (какая по счету за день?) не спешит посетить мой член благословенным присутствием. Упрямый пенис вяло поводит головкой из стороны в сторону, всем своим видом демонстрируя индифферентность и равнодушие к происходящему. Но ловкие женские пальчики ловят нерадивого, наставляют его на путь истинный. Потребовались бы немыслимые ухищрения, чтобы заставить этого полумертвого удава вползти в норку, если бы не по-осеннему радушная и влажная распахнутость ее входа.

Но стоит только моему заскучавшему члену почувствовать параллельные вибрации пробирающегося окольными путями собрата, воспринять нервное подрагивание нежной телесной стенки, разделяющей два столь непохожих туннеля любви, как к нему возвращается прежняя гордость, заставляющая его воспрять. Великоросская гордость плавно переходящая в германскую твердость, скандинавскую неустрашимость и польскую несгибаемость. Что еще пропустил? Да! Персидскую томность, монгольскую свирепость, иберийскую пульсацию, саксонский ритм, самурайскую созерцательность, африканскую кровь, кроманьонскую сперму...

Мой оргазм неспешен. Он словно раздроблен на части, на доли и такты. Слабая часть, ударная, пауза и снова по кругу или вразброд. Это по-настоящему женский оргазм — не по способу его достижения, а по красоте и широте палитры наслаждений. Господа, завидуйте вашим подругам! Это я вам как доктор говорю.

Слесарь оказался малый-непромах. С таким воодушевлением навалился на представленный в его распоряжение симпатичный зад, что наша с ним общая партнерша даже охнуть не может: наслаждение серной кислотой растворяет ее нутро, парализуя голосовые связки.

Два пениса в одном женском теле — два реактивных заряда, отправляющие женщину в непролазные дебри райских кущ. Две различные судьбы, скрестившиеся в третьей таким божественным способом.

Слесарь быстро кончает и в изнеможении валится с кровати на пол, как боров, не эстетично и грубо, следуя природе пролетарского происхождения. Раскаленная до бела головка еще некоторое время как-то растеряно вертится над краем греховного ложа, а затем его пенис, подобно пиратскому флагу, медленно падает, знаменуя полный отпад. Утратившая контроль и над телом, и над душой, и над сознанием наша милая соседка представляет собой по сути дела страшную картину совершенно опустошенной женской оболочки, в которой порезвился торнадо услады. Я же до сих пор нахожусь на пике оргазма, семяизвержение длится так долго,...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх