Один день жизни

Страница: 8 из 9

до нее так далеко: грязный, заплеванный, загаженный собаками и пьяницами двор, ступеньки лестницы, подъем в лифте... При одной мысли о замкнутом вонючем пространстве кабинки лифта, мне становится нехорошо. Вряд ли удастся подняться в одиночестве без тягостного эскорта какой-нибудь замученной постылой службой угрюмой личности. То, что наши замученности будут необычайно схожи, кажется мне тошнотворной гнусностью.

Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу, пропускаю в подъезд одиноких, холодных, помятых людей, с которыми у меня нет никакого желания иметь ничего общего.

И тут кто-то неудержимо веселый бросается мне на шею. Я едва не валюсь с ног. Кто-то завладевает моими губами. Кто-то ерошит мне волосы. Кто-то обладает выдающимся бюстом и значительным ростом, что не только не радует меня, но и мало что проясняет: среди моих подруг крайне ограничено количество малорослых женщин с неразвитой грудью. Мои несчастные обонятельный рецепторы, отупевшие от дневной круговерти запахов, вдруг взбадриваются и преподносят неожиданный подарок. Идентификация женщины успешно завершена: тончайший аромат невыразимо французских духов сопряженный с флюидами вечной жизненной радости может сопровождать только единственную. Передо мной мой музыкальный наставник, моя вечная любовь, моя благословенная Инга Васильевна.

Облегчение, которое засияло в моих глазах, ей вряд ли понятно. Я просто хорошо помню, что эта роскошная женщина не страдает бешенством матки. В любое другое время я не посчитал бы сей факт за достоинство, но только не сейчас.

Ей не понятно мое состояние, но она его хорошо чувствует. И этого достаточно. У меня нет сил говорить — она не удивлена. У меня нет желания воспринимать чужую речь — ну и хорошо. Помолчим. Посмотрим друг другу глаза. Не так уж важно понимать, главное — чувствовать. И мы смотрим друг другу в глаза, испытывая легкое блаженство, о которой так хорошо спел неподражаемо вертлявый Принс «Ooh We Sha Sha Coo Coo Yeah», что по-русски означает «Лучше всяких слов порою взгляды говорят». Пошло, но зато сентимета-а-ально.

Мы поднимаемся в лифте, держась за руки, как малые дети.

Входим в ее квартиру (при чем она не подозревает, что я вошел сюда уже дважды за день; жаль, что это не река), обмениваемся необязательными фразами, совершаем бесцельные движения, делаем бессознательные жесты, и я чувствую, как становлюсь легче, прозрачнее, становлюсь чем-то средним между воздухом и музыкой, наверное, таково обычное состояние ангела небесного.

Мы сидим при свечах и слушаем Малера (девятая симфония, блеск!). Конечно, мы могли поговорить о Верлене, Верхарне, Рильке, Рембо и Бодлере — о! поэзия наша излюбленная тема в перерывах между любовью и любовью. Но сегодня у нас нет желания бродить по кладбищу слов и сравнений, мы просто сидим при свечах, потягивая из хрустальных бокалов терпкое вино магического пурпурного цвета, и слушаем Малера.

Впрочем, кроме музыки великого композитора мы прислушиваемся еще и к друг другу. Мы способны общаться мыслями, не высказанными вслух. Сначала чуть слышно пробиваясь сквозь мощные слои симфонизмов, затем все явственней пробивается ко мне внутренний голос Инги, вкрадчиво-обходительное сопрано, принимая на себя ведущую партию симфонии — удивительное дополнение, против которого не стал бы возражать, я думаю, сам автор.

 — Ты сегодня неразговорчив. Ты что, мне не рад?

 — Прости. Я всегда рад тебя видеть... И слышать. Даже не знаю, что мне приятнее. Такчудно на тебя смотреть. И обонять. И осязать.

 — Я люблю, когда ты говоришь. Мне приятно тебя слушать. Не знаю лучшего собеседника, чем ты.

 — Ты мне льстишь.

 — Ни чуть... Был трудный день?

 — Да очень насыщенный... умственной работой.

 — Обманщик. Знаем мы вашу умственную работу. Скольких женщин ты сегодня осчастливил? Двух? Трех? Сотню другую?

 — Не знаю, не считал, но по обывательским меркам достаточно, по меркам царя природы, готовящегося к прыжку, наверное, нет.

 — Сколько же тебе достаточно женщин?

 — О, я максималист. Меня устроят только все женщины мира.

 — Ты не максималист. Тыпсихопат. Ты монстр.

 — Согласен. Еще обожаю, когда меня называют тварью. Это слово пахнет адом, а наслаждение, как тебе известно, рожденоадскими силами.

 — Не строй из себя философа-романтика. Тем более, что не способен понять такую простую вещь: что познать до конца одну женщину — значит познать всех женщин.

 — Неплохая сентенция. Ничуть не хуже такой: познать всех женщин — не означает познать суть даже одной женщины. Дело не в знании, я давно смирился с непознаваемостью этого мира. У каждого из нас в голове свой блоу-ап, но кто умеет его разгадать? Все, что меня по-настоящему волнует — любовная гармония тел, познаваемая через личный опыт. В каждом случае я получаю различные результаты.

 — По-моему, ты придумываешь их сам, витаешь в мире сексуальных иллюзий. Результаты, если и отличаются, то не намного. Анатомически — что ж поделать — все женщины одинаковы, у всех вдоль, а не поперек.

 — Оригинальная мысль, хотя я и немного шокирован еегрубой объективностью, учитывая вашу деликатность, Инга Васильевна. Конечно, мы все рабы физиологии, но телесное в сексе, при всей его главенствующей роли, еще не все. Тело задает ритм, пульсацию, бит. Душа направляет мелодию. Фантазия плетет нескончаемую паутину гармоний. А сколько нюансов, сколько прозрачных воздушных арок неизвестного, непознанного происхождения! Пока я жив, я не могу отказаться от этого упоительного волшебства. Я трахаю, следовательно, я существую.

 — Оригинальная мысль, хотя я и немного шокированаее циничностью, учитывая твою воспитанность.

 — Лучше и правдивей не скажешь. Я раб женского оргазма, ничтожный в сравнении с ним. Помнишь у Лоуренса: мужчина, занимающийся сексом смешон. Конечно, ведь о его удовольствии и говорить-то нельзя без смеха. Я орудие женской услады и счастлив этим. Надеюсь, этим и отличаюсь от основной массы самцов, для которых все наоборот: женщина — аппарат для удовольствий, этакое самоходное влагалище.

 — Ты сегодня циничен как никогда.

 — Извини, я, действительно, немного утомлен... Возможно, ты права, я беру на себя слишком много.

 — Ты не учитываешь главного: секс — занятие для двоих, и успех одинаково зависит от обоих. Ты просто чересчур возвеличиваешь свою роль. Неужели у тебя никогда не бывало срывов?

 — Сколько угодно... Может быть, я, действительно, болен манией величия?

 — Вот видишь! Давно пора успокоиться. Все, что можно, ты уже доказал. Лучшего любовника не сыщешь во всей округе.

 — И в мире.

 — Кроме мании величия, у тебя на лицо еще и синдром сверхчеловека.

 — Кстати, я давно хотел попросить у тебя Ницше на денек. Хотя бы первый том.

 — Брось свои шуточки. Ты знаешь, мне всегда было наплевать на то, что ты бабник. Но ведь пора и душе подумать, перешагнуть, в конце концов, через юношеские амбиции. Неужели ты сам не замечаешь, что беспорядочный секс разрушает тебя?

 — Отнюдь! С каждой эякуляцией я поднимаюсь на одну ступеньку выше к Богу.

 — Все-таки топливом для тебя служит собственное удовольствие.

 — Конечно. Это справедливое вознаграждение за труды. Но ввиду его незначительности говорить о нем не будем. Божественность безумных криков кончающей женщины я ставлю гораздо выше собственного оргазма.

 — Болтун.

 — Тебе нравится меня слушать.

 — Я хочу, чтобы ты не занимался саморазрушением.

 — Ты хочешь ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх