Бардак

Страница: 3 из 4

солдатское братство. И эта девушка — клад любви. В этой ночи, в этой обстановке она для нас — святая. Ангел любви на жестокой войне. Фея ночи, выпорхнувшая из черного небытия, чтобы одарить каждого лаской и нежностью тела. Такая же как и мы подставка жизни, добыча войны, истерзанная душа и тело:

Девушка хочет пройти в туалет, но это не просто сделать босиком в темной разграбленной квартире с полом, усеянном битым стеклом, щебенью, фарфором и хрусталем. Немного поколебавшись, она отбрасывает стеснение и садится тут же, рядом, в уголок комнаты, раздвинув колени и демонстрируя, как это делается по-женски. Невиданное зрелище и звук вновь приводят наше уставшее «хозяйство» в боевую готовность. Я ловлю себя на мысли, что будь это наедине, с удовольствием бы подставил свое тело под девичью влагу: Потом — впился бы в лоно губами, языком. Кажется, моя психика совсем поехала:

Димка и Пашка наконец-то совершают неисполненное. Потом, по второму разу, идет Леха. Я уступаю место Валерке и завершаю ритуал, снова испытывая наивысшее блаженство. Все. Я пустой. Я отдал себя, опустошил до основания. Оленька, видно, тоже очень устала. Мы начинаем собираться., тем более, что над городом тихо и грустно брезжит рассвет.

 — Мы возьмем Олю с собой, — говорю я, как нечто очевидное. — Спрячем на чердаке, а потом я увезу ее. — Может быть она — как раз то, что я должен вынести из армии, из этой войны. Мое предназначение. Леха пожимает плечами: делай, как хочешь. Его дома ждет девчонка, а у меня — никого нет. Оленька ласково прижимается ко мне и на ее глазах видны слезы.

 — Увези меня отсюда, — шепчет девушка. — Увези. Я все буду делать для тебя: — Мы укутываем ее в найденное тряпье, накрываем плащ-палаткой и гурьбой вываливаемся на улицу. Скорее в роту. Прочь с этих улиц, прочь из этой войны, из этой подлости, однако, война и есть одна величайшая подлость, поджидающая на каждом шагу. Уже через квартал из-за угла выныривает армейский «УАЗик» и, скрипя тормозами, резко останавливается перед нами. Из машины резво выскакивает краснорожий майор, из тех, что высиживают геморрои в штабах и управлениях, напичканы инструкциями, не считают солдат за людей, и любят власть употребить при каждой представившейся им возможности. Он требует наши документы на право патрулирования и, заметив девушку, начинает придираться. С заднего сидения лениво выглядывают еще три офицера. Мы пытаемся объяснить ему, что спасли эту девушку от бандитов и ведем ее в свою комендатуру.

 — Да она же пьяна! — кричит майор и заходится визгливым матом. От него самого сквозь луковую отрыжку разит водкой: — - Поедете со мной, — говорит он Оленьке. — Тут меня прорывает. Я ору на майора, хотя, сквозь рабское солдатское непокорство, это выглядит смешно и неуклюже. Майор проворно хватает девушку за руку и выдергивает ее из нашего строя. Моя ладонь машинально тянется к автомату. Леха дергает меня за рукав, но в это время с голой девушки сползает плащ-палатка и белые, непокорные волосы рассыпаются по плечам. Все замирают. Господи, до чего же она красива!

 — Успокойся, — нежно говорит она мне. — Со мной ничего не случится. Ведь офицеры — свои же. Я найду тебя: — Ее слова и бархатный голос несколько успокаивает. Майор тоже затихает и тактично выдерживает паузу. Я сую в руку неотправленное домой письмо:

 — Там мой домашний адрес и номер части. Мы здесь, недалеко, за вокзалом, в здании ПТУ: — Оленька целует каждого и садится на заднее сиденье машины. И тут краснорожий отвязывается на нас, матерится, грозит трибуналом. Очень хочется двинуть ему в зубы, но мы, в солидарности, делаем настолько свирепый вид, что он затихает, быстро ныряет на место старшего машины и уносится в сторону гостиницы:

Опять бардак. Мы уныло бредем в расположение части, отплевываясь, сквернословя. После драки кулаками не машут. Впрочем, и драки-то не было. Просто у нас, на правах сильного, забрали наше мимолетное счастье. Вот и воюй тут за них:

* * *

Весь следующий день я пытаюсь разыскать Олю, крутясь возле гостиницы. Это многоэтажное здание оккупировали «блины» — офицеры из вышестоящих инстанций с круглыми, лоснящимися, холеными рожами. Не чета нашим, полковым, ночующим среди вонючих солдатских портянок, делящих с нами паек, ранения и увечья. Эти приехали сюда контролировать, распоряжаться, хватать звания и награды. Они-то и наводят бардак.

К гостинице то и дело подъезжают различные машины. Какие-то темные гражданские личности таскают во внутрь звенящие бутылками коробки. Рожи у них, как у тех, с кем мы воюем. Впрочем, кто их тут разберет? К вечеру гостиница начинает гудеть пьяным гулом. В окна летят бутылки и бьются о БТРы охраны. Бардак. Хотя их тоже можно понять: оторвали от теплых и любимых кресел и бросили в неопределенность, в войну. И не перед кем расшаркаться по паркету:

: Оленьку я так и не нашел. Расспросы ни к чему не привели. Комендант гостиницы лишь смеялся и посылал. А часовые пожимали плечами: мало ли сюда баб привозят?

: Мы снова уходим в ночной патруль. Все. Дальше вокзала и гостиницы — ни шагу. Навоевались. Надоело. Молодежь плетется сзади.

 — Стой! Узкий луч фонарика оценивающе скользит по цистерне. — - Ну-ка, молодой! — подталкивает Леха Димку. Тот проворно взбирается наверх и начинает откручивать крышку. — - Вино! Женя, гадом буду, вино! — он радостно спрыгивает с цистерны и бежит в роту за ведром. — Вот будет подарок ребятам! А то, некоторые, молодые, хлебают клей, да одеколон. В армии всему научишься.

Димка возвращается быстро. В руках у него — резиновое ведро. Следом — еще два парня из соседнего взвода с такими же ведрами. Мы наполняем емкости и фляжки крепленым, красным как кровь вином, несмотря на то, что ведра отдают бензином.

 — Тащимся! — радостно восклицает Валерка, подмигивает, задирает глотку и с бульканьем льет в нее приятную смесь. Мы тоже не отстаем — пропади все пропадом. Теплота разливается по телу. Плевать на службу, плевать на эту войну. Пусть сами меж собой разбираются: чья это территория и кому, на каком языке здесь говорить. Пошлем их по-русски. — Где-то слышны крики и выстрелы, а мы идем назад, в роту, и несем братве ведра, в которых плещется наше хорошее настроение. Многие уже спят и даже обилие вина не отрывает их от ватных подушек. Дембеля и прочая шустрота собираются в прокуренной каптерке и кружками черпают сладкую влагу из ведер. Радисты по рации дают условный сигнал остальным патрулям и те потихоньку закругляются в подразделение.

Весело вламывается Ринат, игриво щурит свои татарские глаза и вываливает на пол из картонной коробки добычу: сигареты, колбасу, консервы. Следом подкатываются другие ребята со своим добром. У нас — пир. Штык-ножи радостно буравят жестяные банки. Все давно пьяны, но продолжают пить. Пить, как в последний раз.

Наш гудеж до третьего этажа, где гуляют офицеры. У них своя добыча, свои праздники: у ротного сын родился. К нам врывается старшина с одним из взводных — утихомиривать. Мы наполняем кружки и мирно протягиваем им. За все хорошее! За укрепление воинской дисциплины! Со всех сторон — визги, мычание, всхлипы. Кто-то отрубается, кто-то уползает спать. Порядок восстановлен. Лейтенант еле стоит на ногах и я помогаю старшине оттащить его к своим. Наверху мне тоже протягивают кружку с водкой за сына ротного. Расти, парень! Живи! Не воюй! Мне Оленька тоже таких нарожает!

Потом я скатываюсь по ступенькам вниз и попадаю в опустевшую каптерку. Меня, оказывается, не было больше часа, и пока я отмечал рождение нового воина, «живые» отправляются в баню.

Я, шатаясь, выхожу на свежий воздух. Опять дождь. И ветер. С трудом нахожу баню в дальнем конце двора и вваливаюсь во внутрь. В предбаннике — ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх