Границы дозволенного

Страница: 7 из 8

же она может надоесть? Нет, только от женщины зависит восприятие ее мужчиной. Конечно, быть такой женщиной — это талант, огромный труд, но и награда ему — неизбывная любовь — стоит такого труда».

Николай не заметил, как они оказались у ее дома. Он машинально глянул на часы: было уже начало шестого.

 — Вот и день прошел, мне уже скоро возвращаться в больницу, — сказал он просто так.

 — Но ведь это не самый неудачный день в твоей жизни, согласись? — Майя Михайловна лукаво чему-то улыбалась.

 — Нет, не самый, — вяло согласился он, представляя себе свою больничную койку возле голой стены, окрашенной грязно-салатовой краской.

 — Мне не нравится ваше настроение, больной! Ни о чем плохом не думайте, и тогда останется только хорошее! — она заводила его игривым тоном. — Вы знаете, что для успешного лечения вам необходимо постельное тепло и положительные эмоции? И, готова спорить, догадываетесь, что ваш лечащий врач в состоянии все это обеспечить!

 — Да, знаю, догадываюсь, — сказал Николай очень серьезно.

Они вошли в квартиру.

Проходи, проходи. Уверена, ты еще и не видел, как я живу, ты успел, кажет-ся, разглядеть только палас! — говорила она с плутовской улыбкой, беря его за руку и увлекая за собой. Но ты сам виноват, нужно как-то научиться сдерживать такой темперамент, а не то ведь сгоришь до срока: у тебя ведь и язвенная болезнь от сильных страстей. Но с другой стороны, именно это лично мне в тебе очень нравится! — договорила она с чувством и пошла на кухню.

Действительно, Николай сейчас будто впервые входил в комнату, а ведь он пробыл в ней не менее часа.

 — Можно, я начну осмотр с туалета? — Николай начинал обретать некоторую уверенность, польщенный ее словами о темпераменте и ободренный тоном, которым говорились эти слова.

Из туалета он вышел уже совсем обретшим себя человеком. Теперь он мог внимательно осмотреть комнату. В ней не было ничего особенного. Какая-то иностранная стенка с темной матовой поверхностью у правой от входа стены, журнальный столик около дивана, стоящего впритык к левой стене, почти сплошь увешанной книжными полками. Два кресла по бокам от входа в комнату. Возле одного из них как раз и происходили утренние события.

Единственное, на что можно было обратить внимание, не считая идеального порядка во всем и чистоты, это репродукция врубелевского «Демона», висящая над диваном.

Николай остановился перед «Демоном», пытаясь понять причины, по которым хозяйка квартиры предпочла именно эту репродукцию. Так ничего и не поняв, он отошел от репродукции. Была еще одна комната, ее спальня, куда он войти не посмел, справедливо полагая, что для этого необходимо специальное разрешение. В глубине души он очень рассчитывал на такое приглашение.

В нише стенки стоял телевизор «Рубин», в другой нише — магнитофон. Николай нажал на пуск, и совершенно неожиданно для него зазвучал вальс Шопена № 10 си бемоль минор. В комнату из кухни вошла Майя Михайловна.

 — Кажется, ты вполне освоился? Совсем недурно для первого раза! Шопена слушаешь... — произнесла она. — Сейчас мы будем ужинать, ты не возражаешь?

Нет, он совсем не возражал против ужина. Ему, конечно же, было приятней ужинать в ее обществе, нежели в обществе товарищей по палате, хотя он ничего не имел и против них.

 — Майя Михайловна...

 — Зови меня «Майя»: мне нравится мое имя, не обремененное никаким балластом, и еще мне нравится, когда мне говорят «Вы». А тебе я буду говорить «ты». Согласись, в этом есть для нас обоих некоторое удовольствие, ведь ты — мой пациент, а пациенты — мои дети: наивные и доверчивые, — она улыбнулась своей удивительной улыбкой, исключающей всякие возражения, — ты ведь думаешь так же, мой хороший?

 — Да, моя повелительница, я с рождения думал точно так же!

 — Ну вот, совсем другое дело, таким ты мне нравишься более всего. Понимаешь, тебе не хватает как раз вот этой дурашливости, ты весь какой-то... стиснутый, что ли, будто у тебя мозоли на обеих ногах, и ты не знаешь, какой ногой ступить. Ты будто ежесекундно решаешь проблему: любить, или не любить, я же вижу! Все думаешь, думаешь... Так же невозможно жить. У тебя, похоже, и язва от нравственных терзаний. Ах да, это я уже говорила. Ты должен расслабиться, ведь нельзя быть постоянно таким напружиненным! Ты же хочешь мне нравиться, правда?

 — Обалденно хочу!

 — Тогда не думай ни о чем и ни о ком, кроме меня. Пойдем накрывать на стол!... Неси это в комнату, на журнальный стол.

 — Разве мне это можно? — он с сомнением осматривал бутылку водки.

 — Если я даю, значит можно. По новейшим взглядам диета не играет решаю-щей роли в динамике выздоровления.

 — Это прекрасно, но вдруг я выпью лишнего и заявлюсь в таком виде в больницу?

 — Во-первых, ты не выпьешь лишнего: я за этим послежу, а во-вторых, тебе не нужно сегодня возвращаться в больницу. Пока ты наслаждался Шопеном, я позвонила на работу и предупредила дежурную сестру, что ты у меня отпросился домой на воскресенье, и заявление твое у меня есть, а я об этом только теперь вспомнила. Так что ты сейчас дома, и обязан вести себя так, как если бы перед тобой была твоя горячо любимая жена.

«Перед этой женщиной нет никаких трудностей! — с внутренним ликованием подумал Николай. — Совершенно сногсшибательная женщина! Выходит, на сегодня я свободен, совсем, совсем свободен! — Это открытие потрясло его. Первый раз за много лет он абсолютно свободен и никому неподотчетен! Он улыбнулся пришедшему на ум анекдоту про Ленина. Ему захотелось запеть прямо сейчас и вот здесь. Он снимал с себя всякую ответственность, вернее, она уже снята сама собой без его вмешательства. Как же возможно противиться этому счастливому случаю, освобождающему от всего-всего?!

 — Чему ты так загадочно улыбаешься? — она тоже улыбнулась.

 — Анекдот вспомнил.

 — Ой, расскажи скорей, я страшно люблю анекдоты, надеюсь, он цензурный?

 — Разумеется, я нецензурные забываю тут же, после прослушивания. Значит, так. Идет Владимир Ильич по улице и эдак лукаво, как только он один и умеет, улыбается, потирая руки: «Как пг'екг'асно все складывается: Наденьке сказал, что поехал к Аг'манд, Агнессе — что буду у Надюши, а сам в библиотеку и — г'аботать, г'аботать, г'аботать!»

 — Ты на что намекаешь? Ни в какую библиотеку я тебя не отпущу. Я тебя на сегодня украла и укрыла. Сегодня ты только мой! И я могу делать с тобой, что пожелаю. Кто ты такой? Где твой паспорт? Ты самовольщик! Слушайся меня и всячески ублажай, иначе я сдам тебя милиции и заявлю, что ты вломился в мою квартиру, и, вместо того, чтобы спать с собственной женой, преследуешь и домогаешься меня. Тебя переведут из больничной палаты в тюремную. Будешь там лечиться и перевоспитываться. Ты будешь меня слушаться?

 — Уже слушаюсь и повинуюсь!

Она зажгла свечи и выключила свет. Они сидели на диване за журнальным столиком при свечах и ели какой-то сказочно-вкусный баночный паштет, и какую-то изумительную, кажется, «Молочную», или «Останкинскую» колбасу, закусыва-ли все эти вкусности маринованными помидорами, а запивали водкой «Пшеничной». Они слушали Моцарта, и говорили... говорили... И не было никогда в жизни Николая ничего подобного этой волшебной сказке...

 — Ты расслабился? — тихо произнесла она, когда все было съедено и выпито.

 — Пожалуй, — ответил он легкомысленно.

 — Вот и прекрасно!

После всего этого великолепия, когда уже мысли Николая, не им и никем другим не управляемые, текли сами собой, в разные стороны, она мягко ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх