В тихом уголке камбуза, ожидая, пока сварится кофе

Страница: 1 из 3

Мэт Твэссл

Мой первый раз? О боже, дай вспомнить. Мне было двенадцать, всего лишь двенадцать. Это было в начале лета. Уроки на пианино.

Я училась играть с шести лет. Вначале у толстой миссис Бессемер, но потом, потому что все говорили, что у меня так хорошо получается, мистер Тромблей.

К мистеру Тромблей надо было ехать на машине. Он с женой жил в большом доме на другом конце города, так что маме приходилось отвозить меня туда. Каждый четверг, в четыре часа дня. Один час. Мама сказала мне, что ей это было не так уж сложно, потому что она проводила этот час в дешевом магазине неподалеку. Он назывался, кажется, «Хай-Лоу». По четвергам там удваивали скидки, или что-то такое.

Мистер Тромблей был красавчиком, как говорили другие дети в моем классе после того, как он дал концерт в нашей школе. Ему, наверное, было лет тридцать: высокий, с густыми темными волосами и мягким голосом, и большими руками. Он, вроде бы, был слегка знаменит за что-то: второе или третье место на каком-то не очень важном музыкальном фестивале — но тогда он занимался только обучением и, в основном, он брал старших ребят. Его жена была гораздо моложе, возможно только закончила учебу, и этим летом она была в отъезде — выступала в Европе. Рени? Рени Тромблей. Возможно ты слышал о ней? Нет? Ну, какая разница.

Я училась у мистера Тромблей с начала весны. И уже было лето. Школа только закончилась. Мне нравились уроки. Мне нравилось играть на пианино. Мне нравилось играть на пианино для него. «Превосходно», — говорил он иногда, когда я делала что-то особенно правильно. «Ты моя призовая ученица». Я сияла изнутри.

Когда я не делала что-то особенно правильно, он был добр. «Ударь ее уверенно, но мягко, — иногда говорил он. — Будто ты ласкаешь котенка. Вот так. Гораздо лучше! Мило. Очень мило. Снова. Снова. Прекрасно». Да, я сияла.

Или, если мне не удавалось с чем-то справиться, он иногда вставал со своего стула у скамейки и садился рядом со мной, брал мою руку в свою и пытался двигать ее так, как она должна двигаться. Я просто таяла. «Держи кисть вот так», — говорил он, держа мою кисть. «Теперь расслабься». Я пыталась расслабиться. Таять и расслабляться — не одно и то же.

«Вот, — говорил он. — Держи мою кисть. Теперь чувствуешь? Чувствуешь, как это делается?» Я держала пальцы вокруг его кисти, пока он играл. Я чувствовала силу. Заботу. Музыку. «Поняла?» — говорил он, и я кивала и пыталась сделать лучше. Дома я держала собственную кисть. Она была не такой, совсем не такой.

Хорошее кофе, правда? Тихое кофе. Успокаивающее. Не помои, как многие виды кофе сейчас. Возможно, именно такое кофе пьет Санта Клаус, вернувшись домой, доставив все свои игрушки. Расслабляющее. Боже, так мило быть здесь с вами. Я действительно расслабилась. Я бы сняла туфли, только вот на мне их уже нет. Где-то потерялись. Уверена, я их никогда не найду.

Однажды, после урока, я спросила маму, можно ли мне котенка. «Нет», — ответила она. «Пожалуйста, — сказала я. — Я буду очень хорошо заботиться о нем, и он поможет...» Я собиралась сказать, что он поможет мне научиться ласкать, но мне показалось, что так лучше не говорить. «Он мне поможет, мам. Пожалуйста?» «Нет, — ответила она уверенно. — И так достаточно сложно поддерживать дом в чистоте».

И все равно я надеялась, что получу котенка на свой день рождения, на двенадцатилетие. Я действительно надеялась. Но не получила. А получила обычный набор практичных вещей. Свитеры и юбки, мыло, и джинсы, и белье. Я получила даже тренировочный бюстгальтер! В те дни моя грудь была совсем небольшой. Я была уверена, что всегда буду плоской, хотя у меня менструации начались только двумя месяцами раньше. Не то, чтобы я совсем уж хотела иметь настоящую грудь. У некоторых девочек в школе они уже были, и мальчишки лишь смеялись. И я почти ничего не знала про секс. Почти ничего.

Единственная ученица из моей школы, которая училась у мистера Тромблей, тоже не была одарена грудью, но, думаю, это понятно — ведь она была на год младше меня и училась в младшем классе. Ее звали Беверли. Ее час был сразу после моего, с пяти до шести. Я несколько раз видела ее перед музыкальной комнатой мистера Тромблей, но моя мама всегда ждала меня в машине, поэтому мы с Беверли никогда и не разговаривали, никогда не обменивались ничем, кроме пары «приветиков», когда она заходила на свой урок, а я выходила, чтобы поехать домой.

Беверли жила вдалеке от нас, поэтому я почти ничего о ней не знала, за исключением того, что все считали ее очень умной и очень застенчивой. В чем-то вроде меня в те дни. И она была действительно симпатичной. Без груди, как я сказала, но с большими голубыми глазами и длинными светлыми волосами, мягкими, и прямыми, и красивыми, струящимися по ее спине. Иногда я желала иметь именно такие волосы, а не эти путаные кудряшки, которые, похоже, только и делают, что мешают, и раздражают, и растрепываются повсюду, что бы я с ними не делала.

Хочешь еще чашечку? Думаю, я выпью еще половинку. Милые чашки. Пурпурные любовные птички, такие пухленькие, толстенькие, целуются, и эти сердца повсюду, некоторые из них вверх ногами. Разве перевернутые сердца не выглядят лаконично... ну, они могут быть попкой женщины, или ее грудью, или мужской мошонкой?

Однажды в четверг, везя меня к мистеру Тромблей, мама сказала мне, что она немного опоздает — у нее были другие дела. «Хорошо, я просто подожду снаружи», — сказала я.

«Только если не будет дождя, — ответила мама. — Ты промокнешь. Просто скажи мистеру Тромблей, что тебе надо подождать внутри. Я не опоздаю более, чем на двадцать... тридцать минут».

«Он не любит, когда мы ждем внутри», — сказала я.

«Чушь, — ответила мама. — Он просто не хочет, чтобы там были родители. Скажи ему, что тебе надо подождать. Уверена, все будет нормально».

Я сказала, что я была стеснительной? Я была очень стеснительной. Идея того, что мне придется спросить разрешения мистера Тромблей подождать в холле после урока, бросила меня в кататоническую панику. Я не могла сделать этого. Я попыталась. Но не смогла. Что если он скажет нет? Что мне тогда делать? Боже, я вела себя глупо, так? Ведь насколько сложно выдать что-нибудь вроде: «Моя мама задержится, поэтому можно я подожду в холле после урока?»

Вместо того, чтобы сконцентрироваться на уроке, я потратила все время волнуясь... волнуясь и молясь, чтобы погода улучшилась, чтобы дождь остановился и я могла подождать снаружи, пока не придет мама. Странно, но я сыграла не хуже, чем обычно. Возможно, даже лучше. Так показалось мистеру Тромблей. «Ты сегодня действительно отлична, — сказал он. — Тебе наконец-то удался этот быстрый пассаж». Сказав это, он легко прикоснулся рукой к моему плечу, и я едва заметила это. «Моя призовая ученица», — сказал он, слегка сжимая мое плечо. Раздался удар молнии, и я вздрогнула. «Небольшая гроза», — сказал мистер Тромблей, поглаживая мое плечо. «Давай услышим этот быстрый пассаж еще раз. Заставь его нестись. Заставь его танцевать. Заставь его петь. Да. Так! Да».

Его энтузиазм должен был заставить меня почувствовать себя прекрасно. Триумфально. Взбудоражено. Возвышенно. Но все, что я ощутила, было тоской. Я собиралась подвести его. Я открыла рот последний раз, чтобы спросить его, но ничего не вышло из него. Я почувствовала себя хрупкой, как маленькая птичка, которую сейчас съест кот.

Мистер Тромблей заметил. «Ты дрожишь, дитя, — сказал он, его рука все еще покоилась на моем плече. — В чем дело?» Я не могла повернуться к нему. Он заметил бы мои слезы. Но он и так их заметил. Его пальцы прикоснулись к моей щеке, к моим слезам. «Да, — сказал он, ничего не понимая. — Ты так хорошо сыграла сегодня. Моя призовая ученица. Ты так хороша. Так хороша. Я горжусь тобой. Поработаешь над Прокофьевым для следующего раза, хорошо? Ну,...

 Читать дальше →
Показать комментарии
наверх