В тихом омуте Светлофлотска

Страница: 2 из 11

бедра кожаную мини-юбку. Весь ансамбль до-полняли высокие до колен в приличном состоянии сапоги.

Когда через некоторое время после ухода я потихоньку вернулась и не-заметно вошла в свою комнату, перед моим взором предстала ожидаемая мною картина. Виктор стоял на коленях, обхватив вытянутыми руками ножки кресла у самого пола, и лизал те места босоножек, которые еще не успели остыть от соприкосновения с подошвами моих ног. Я мысленно поздравила себя с тем, что не ошиблась в Викторе.

О, мне было приятно уже от одного созерцания того, что происходило! Просто жаль было прерывать эту пасторальную сцену любви человека к моей обуви, но я должна была это сделать во имя будущего блаженства.

В момент, когда он жадно вдыхал запахи, накопленные моими босонож-ками за весь срок их ношения, я решила обнаружить свое присутствие резким восклицанием:

 — Замри!

Это ключевое слово детской игры действует подсознательно, а потому безотказно. Виктор действительно замер. Теперь я могла себе позволить мед-ленно и величаво, со всей грацией хищницы, на какую только оказалась спо-собной, прошествовать, да-да, именно прошествовать: павой проплыть, сбра-сывая по пути кожаный плащ и специально чуть касаясь сапогами его почти бездыханного тела. Даже голову задела носком сапога, когда неспешно опуска-лась в кресло, перед которым, застывший в ритуальном поцелуе, стоял он на четвереньках.

Слегка вытянув ноги, я разместила свои сапоги как раз напротив его ушей. Поскольку мое поведение его вполне устраивало, — о чем можно было судить по неподвижно-покорному виду его мощной спины, — я без промедления «застолбила следующий участок». Я приподняла правую ногу и поставила ему на голову, немало не смущаясь тем, что подошвы сапог только что соприкаса-лись с уличной грязью.

Такая диспозиция, как мне казалось, наиболее верно иллюстрировала наш с ним социально-сексуальный статус, не мной, понятно, предложенный. Я невольно представила себе эту картину со стороны, залюбовалась ею и даже пожалела, что рядом нет никого, кто мог бы увековечить ее с помощью изобра-зительных средств.

Итак, я не только застала Виктора врасплох, но и ошеломила своим пра-вильным пониманием его сокровенных устремлений. Нет, здесь нельзя было ошибиться, но, согласитесь, и ошибиться-то было трудно. Я надолго застыла в позе Цирцеи, попирающей превращенных в свиней почитателей ее неземных прелестей.

Загодя настроив себя на получение максимального удовольствия от предстоящей игры, я отнюдь не спешила произнести свою «тронную речь». Я просто сидела и получала эстетическое удовольствие от созерцания контраста: мой черный блестящий, но грязный сапог — на его белокурых тщательно вымы-тых волосах. Контрасты — моя слабость.

Согласитесь, мне некуда было торопиться, и я могла бы просидеть так, все более возбуждаясь от сознания своего величия, еще очень долго. Совсем иное положение было у него. Уже через минуту он чуть пошевелил головой, но нет, не посмел свергнуть иго моего сапога, а только попытался слегка повер-нуть голову, чтобы направить на меня вопросительный взгляд выразительных глаз, и снова замер так, ожидая моих действий. Но я не торопилась, совершенно уверенная в том, что под моим грязным, но царским сапогом он будет покорно ожидать моих слов столько, сколько мне заблагорассудится эти слова приду-мывать. Мы вместе переживали каждый свои чувства, и оба не торопились. Он — не мог, не смел одним движением головы разрушить созданный его вообра-жением стереотип отношений между рабом и Госпожой, а я — не желала, мне нужно было некоторое время, чтобы волна новых чувств, захлестнувшая меня, чуть-чуть отхлынула, а дыхание выровнялось.

Прошло немало времени, пока сердце умерило свои бешеные толчки, и я вновь обрела себя и свою уверенность.

 — Я пришла домой! — нарочито громко и внятно произнесла я, наконец. — Надеюсь, тебе не надо объяснять, что из этого следует?

 — Б-боюсь ошибиться: — пролепетал он стыдливо и чуть слышно из-под моего сапога.

 — А ты исходи из того, что я все о тебе знаю, и все понимаю, и не бойся ошибиться, прояви галантность. Ты же не хочешь, чтобы мои ноги вспотели в сапогах?..

 — Да, конечно: я сейчас! — воскликнул он, обрадовано. Выходило так, будто он для того и опустился только что на колени, чтобы помочь мне пере-обуться. Он осторожно составил мой сапог с головы, открыл молнию на одном сапоге, затем на другом, очень бережно, будто имел дело с хрупкими амфора-ми, только что извлеченными со дна океана, освободил мои ноги от сапог и на-низал на них мои домашние босоножки, которые только что тщательно выли-зал.

 — Ты влюблен в меня, не так ли?! — произнесла я больше утвердительно, чем вопросительно. — И, как я поняла, не просто влюблен, правда? Ты обожа-ешь меня! — настаивала я. Мой голос звенел, окрашенный уверенными повели-тельными интонациями. — И если я лишу тебя возможности поклоняться мне, ты можешь лишиться смысла жизни, ведь так? Отвечай честно! — повысила я голос и пихнула его лоб еще не застегнутой босоножкой.

 — : Я понимаю, это нельзя, — произнес он натужно и медленно, почти по слогам, не отрывая глаз от пола, — но ничего не могу с собой поделать: — по-степенно его речь становилась более быстротечной и чувственной. — Я боролся с этим все время, честное слово! Это выше моих сил! Я убеждал себя, старался переключиться на других, но у меня ничего не выходит! Я ненавижу себя за слабость! Вот я весь здесь: и если ты: если Вы меня прогоните, мне незачем жить.

Музыкой вливались в мои уши его слова: «Прогоните: незачем жить». «Нет, малыш, ты должен и будешь жить, и будешь радовать меня, и всячески ублажать, отдав свою жизнь служению мне. Своим мощным проявлением чувств ко мне, поклонением моей красоте ты вырвешь меня из серых бесцвет-ных будней и соткешь из радужных блесток своих фантазий праздник моей ду-ше. И я сама буду решать, сколько тебе жить и для чего!», — думала я, глядя на человека, поверженного моей колдовской красотой, стоящего передо мной на коленях и ловящего мой благосклонный взгляд.

В эту минуту я была благодарна ему за вознесение меня на трон, на Олимп. Разве его слова не обращали меня в античную Богиню? Разве я не могу по своему усмотрению и капризу вершить над ним свой суд: жестоко наказы-вать, когда и как захочу, или миловать, если он того заслужит?

 — Успокойся, — милостиво молвила я коленопреклоненному Антею по-кровительственным тоном, который уже могла себе позволить, и положила но-гу на ногу таким образом, чтобы верхняя босоножка оказалась у самой его ще-ки.

 — Ты ни в чем не виноват, — продолжала я вкрадчиво, сопровождая свою речь нежным поглаживанием его щеки крутым подъемом своей стопы. — Я по-нимаю тебя, твои чувства и вовсе не осуждаю. Скорее напротив, мне нравятся сильные мужчины, способные ради любви обуздать свою силу, принести ее на алтарь любви всю без остатка. Только очень мужественный и сексуально мощ-ный человек не устрашится выглядеть нелепо, представ перед обожаемой жен-щиной слабыми и беззащитными. Правда-правда, я так считаю!

Посуди сам, разве можно назвать мужской доблестью стремление физи-чески сильного мужчины подмять, сломать, поработить прекрасную женщину? Младенцу понятно, что показ своей силы перед существом беззащитным, не могущим сопротивляться хамству, на самом деле — проявление духовной убо-гости, душевной дистрофии. Я никогда голову даже не поверну в сторону неан-дертальца, топчущего дивное создание природы — нежные лепестки розы.

Сила умственно и духовно полноценного мужчины в его способности видеть, чувствовать, изумляться, восторгаться и высоко ценить все прекрасное, созданное великой Природой, поклоняться красоте. Иначе, для чего же сущест-вуют дивные цветы, волшебная ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх