Сен-Санс

Страница: 1 из 5

Introduction et rondo capriccioso.

(Деревенские хроники времен юной Александр)

От автора.

Серый пепел воспоминаний. Он убегает меж худых пальцев женщины в черной косынке. Желтый воск стекает на пальцы, как давно высохшая слеза. Но воск не жжет, как могут обжигать слезы. Он сродни слезам только в одном, он омывает и успокаивает безутешную душу. Но ей кажется, что нетленная душа уже превратилась в пепел, и ветер забавляется закручивая в смерчи и смерчики то, что было Деревьями, Поцелуями, Цветами, Любовью...

Я хотел бы начать именно так. Но это не детектив, где все начинается с трупа в зеленом чемодане... Мои герои загадали мне столько загадок, что я не в силах их разрешить, поэтому это не повесть о любви. Может это повесть о грехе и страсти. Не знаю, это... Решайте сами. Все начиналось совсем не с черных красок. Может быть с черных штанов?

Глава 1.

Дома папка ходил в удивительных штанах. Черные, гладкие, невероятной ширины, стянутые шнурком на поясе, из тонкого струящегося материала они делали его загадочным и недоступным. Причем выше пояса к штанам не полагалось ничего. Иногда странная повязка вокруг головы, это когда папка бывал очень не в духе. Или занимался гимнастикой. На чердаке у него было что то вроде спортзальчика. Там он проводил часа по два каждый день. И уж чего делал сказать трудно. Иногда молча, иногда жутко и хрипло покрикивая в такт движениям. Мне туда дорога была заказана. Да и мама туда никогда не заглядывала.

А теперь она сама поднялась к нему, и это, из ряда вон выходящее событие, отозвалось холодком в моей неспокойной душе. Даже сердце екнуло. И я как последняя шпионка и негодяйка поползла вверх по ступенькам.

 — Мне кажется ты и правда чокнутый!

 — Так я не прав!

 — В целом конечно...

 — Уже кое что, а в частности?

 — Я не знаю Мишенька. Может не теперь.

 — Ага, само рассосется чет через сорок. Женька, Женечка, это была твоя идея...

 — Я — дура. Дура с большой буквы. Это же твоя дочь!

Ага речь оказывается обо мне. Папка прав — одно преступление всегда тянет за собой массу других. Сначала я подсматривала, потом врала без зазрения совести, а теперь подслушиваю всех и вся, содрогаясь от предчувствия неминуемой расплаты.

 — Солнышко, с каких пор ты стала такой добропорядочной, киска?

 — После того, что ляпнула тебе, не подумав о последствиях. Мы оба сумасшедшие. Тебе простительно, ты всякого ТАМ нахватался, а я дура!

 — Кисонька, во первых я нигде не бываю — мы договорились раз и навсегда. Во вторых — я первый раз встречаю такую сладкую дурочку...

 — М — м — м...

Все ясно, целуются. Или мирятся таким странным и долгим способом. Они же никогда не ругались. До сего времени по крайней мере. Я, наверное, тоже дурочка. Стою и слушаю, как мои предки сосутся, аж до стона и, наверное, лапают друг дружку. Так целоваться по стойке смирно нельзя. Ой, что это я.

 — Я хочу тебя...

 — Солнышко, не уклоняйся от темы.

 — Он тоже хочет, ты разве не чувствуешь...

 — Хочет, перехочет. Жужелка не балуйся, иначе...

 — Мишка не смей его обижать. И меня тоже. Ми-ишка, он опускается! Шантажист. Ты сексуальный шантажист. Противный мальчишка.

Мамулька произнесла эти слова таким обиженным тоном, что мне стало ее жалко. Совсем как малышка, у которой взрослый лоботряс отнял любимый мячик. И кого его, речь то обо мне вроде бы шла.

 — Я согласна!

 — Прямо сейчас? Позвать ее?

 — Делай что хочешь противный мальчишка. Ну ты и шантажист! ОН тебя плохо слушается, за это я его поцелую.

 — Жужелка... Женька, ой, что ты делаешь, противная девчонка.

 — Ум-мм. Сладенький...

Похоже договорились. Но о чем. Первый раз слышу, чтобы папка уговаривал свою Женечку. Обычно она ему ни в чем не перечит. Странно, вроде бы не деспот, а все по его. Это я потом поняла, что он хитрый, знает, в чем она ему не откажет, ну то и просит, даже требует. Умора.

О чем же они договорились? Бог ты мой, да они там опять! Как тогда в бане! Или у меня крыша поехала, и везде чудится одно и то же.

Нет, точно. Ебутся!!! Я и такое о своих родителях!

Дура ты Шурка, дура!

Не помню как оказалась за домом, у озера. И около этой бани. Чертовой бани, с которой все и началось.

Свежий ветерок по щекам охладил малость и покрасневшую кожу и пылающие мозги. Потрогала все еще горячие уши и вроде бы полегчало. Только мозги вроде горячей гречневой каши ни черта не соображают.

Так чем они там занимаются? Сношаются. Милуются. Любят друг друга. Любят — пожалуй примирительнее всего.

Чем занимаются люди вдвоем, никогда для меня тайной то не было. И слово простое и емкое — ебутся. Проще не куда. Чего тут особенного — ебутся. В деревне и не такое слышишь.

И дети, откуда берутся ясно. Один раз даже видела. У соседки были, какие то скоропостижные роды. Так она чуть ли не на крыльце рожала, а я даже за полотенцами домой бегала. Папка сказал — молодец. А бабушка узнала и долго потом разорялась. Ах, психическая травма, ах нежная девичья психика. Словно я психопатка какая в десять лет.

Только молодец Анютка, а не я. Она и не орала почти. Как узнала, что за машиной во вторую бригаду побежали, орать перестала, только и сказала «пиздец, здесь и рожу». А потом — «Шурка — мокрощелка долбанная, тащи полотенец мои все засранные и дальше — мать перемать...» Дальше я уже не слышала — понеслась как торпеда.

Успела... Ребеночек прямо на полотенца попал, а уж пуповину прибежавшая фельдшерица отрезала, когда меня выгнала. Ребенок давай орать, а Анютка плакать. Тихо так, наверное, от счастья.

И то, правда, что ей расстраиваться. Это у нее второй. Оба парни. Мужик у нее во! Здоровый как слон и рыжий. И парни рыжие. Леха, мужик ее, дом собственными руками отгрохал. Не курит и выпивает только по праздникам, с папкой. Приходит к папке в синем берете и «привет спецназу». Папка вначале пытался его вразумить вроде он тут не причем, но Леха только ржет и «Я милого узнаю по походке». Так что папка на все его чудачества рукой махнул. Вот и получается, что мы с соседями живем за милую душу.

А на Анютку я не в обиде. Про то, как она меня мокрощелкой обозвала я и забыла вовсе. В обычной жизни она никогда не ругается и даже не кричит на своего мужика. И за что на него кричать. Он у нее большой как слон и очень красивый. Бабам очень завидно было, что они так мирно живут. Вот и начали они к Анютке бегать, сплетничать, что ее то и там гуляет и тут гуляет. И полюбовница не одна в районе.

Только Анютке все ни почем. Хи-хи-хи, да ха-ха-ха, ну и гуляет. Так ведь вон он какой здоровый. Ему одной меня наверно мало.

А глаза, страх какие у нее глаза в это время. Если бы она этими глазами на яблоню взглянула — запалила бы как стог сена. Только бабам нипочем, они толстокожие ничего не видят. И скоро опять — «Ах, гуляет! Ох, гуляет!». Просто смесь злобы с завистью.

А Леха, где бы не встретил после работы свою Анютку, хватает ее в охапку и несмотря на протесты бережно несет до дома. Один раз ухватил ее около магазина, и на руках, вместе с кошелкой и младенцем, пер до дома напевая колыбельную.

Называет меня кумой и ржет. Подумаешь, что такого. Его младшенький — Сашка очень мне нравится. Он так смешно гукает, норовит ухватить за палец и еще рыжее чем Леха.

Леха, Леха... А мне то что делать. Сижу около этой сволочной бани и мучаюсь неизвестностью. С нее то все и началось.

Я баню не очень то люблю. Не то чтобы мыться не люблю, или там париться. Помыться я и дома могу. У нас душ есть. Как в городской квартире, с кафелем. Правда и унитаз в этой же комнате,...

 Читать дальше →
Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх