Сен-Санс

Страница: 4 из 5

вдруг захватила драгоценный мешочек в ладонь и принялась перебирать его пальцами. С папкой началось нечто неописуемое, короткими конвульсивными движениями он буквально протаранил мамочку несколько раз, привел и ее в состояние неистовства. Потом грубо сбросил ее ногу своего плеча, одним движением усадил ее на лавку и принялся сосать такие чудесные мамочкины груди. Он присосался к ним с видом оголтелого вампира. Точнее к одной груди, вторую она вовсю мяла сама!

Потом она откинулась на спину, и мне открылось, то чем занималась правая папкина рука! Левой он поддерживал ее голову, а...

Лавка стояла вдоль и широко раздвинутые, согнутые в коленках мамкины ноги... Так вот, папкина рука... Обалдеть можно. Большим пальцем он залез в сочащееся мамино влагалище, а два других! Два других, указательный и средний...

В моей башке, в голове смешалось. Можно, не можно. Льзя, нельзя. Противно? Да, им не было противно! Он делал ЭТО! Папка и мамка, подвинутые на чистоте и санитарии! Он занимался совершенно, невероятно гадким делом!

Это теперь, я не могу без смеха вспоминать свои страхи свой ужас от осознания, что у них на почве этого КРЫША СЪЕХАЛА!

Два пальца правой папкиной руки, указательный и этот... Который рядом, у меня даже ум за разум зашел, ворочались в ее... Ладно скажу, в попочке, в попочке. Даже теперь, неописуемое удивление тех минут передается мене и я не нахожу подходящих слов.

Мамины колени пребывали в непрерывном движении, как два живых маятника медленно сходясь и расходясь. Она стонала так, что было слышно сквозь двойные стекла бани, и это были стоны удовольствия.

Немного погодя, он закинул ее ноги себе на плечи и снова вогнал свой корень в глубины бедной маминой киски. Уже позднее, я услышала образное выражение «вдул по самые помидоры».

О, великий и могучий, это я о языке. Он именно «вдул». Да так, что стал доставать, ее животе нечто такое, что вызывало новые стоны моей мамочки. Казалось, он работает как отбойный молоток, чтобы пригвоздить ее к скамейке. Потом они замерли в этой невероятной позе, и было видно, как судорожно сокращаются папины ягодицы. Наконец он оторвался от своей жертвы и принялся осторожно и ласково целовать ее.

Папка стоял на одном колене, и мне было хорошо заметно, как его корень превратился в сардельку, отдыхающую на бедре. Мамины руки все так же продолжали, то ласкать, то тискать папино тело, но не касались ЕГО. Казалось, что они специально дают ему отдохнуть.

Утомился. Эта невероятная мысль выплыла из воспаленных глубин моего мозга и растеклась где-то по поверхности. Утомился...

Я и сама была готова.

Коленки мои, почему-то, дрожали и слабели. Наваливалась такая усталость, что казалось я опять свалюсь в крапиву. Но я решила стоять до конца. В общем, пока стоял этот дракон у моего родителя. А он уже стоял. Без всякой маминой помощи, а они сидели рядом и опять целовались. Ну, сколько можно. Вид у мамули опять был просящий, и я поняла, что папка, хитрюга так и не выполнил того, что обещал или не обещал. Постепенно он превратился в саму нежность, он целовал ее торчащие соски, глаза, пальцы, бедра — в общем все что только можно. Даже попочку, когда она поднялась со скамейки. А на ее спине остались следы от деревянной скамьи. Они были видны даже на раскрасневшемся от жары теле.

И тут я захотела оказаться на мамочкином месте. Казалось, что это меня жадно и бережно касаются папкины губы, губы живого Аполлона, губы жадного сатира. Захотелось так, что внизу живота опять засвербило и руки заметались в тщетной попытке помочь проснувшемуся телу. Голова моя запрокинулась к звездам, и я испугалась, что сейчас тихонечко взвою на несправедливость жизни. Ну, может быть тихонечко, заскулила, и чуть не упустила самого главного.

Мамочка стояла, расставив ноги, опершись грудью на полок. Сисочки ее расплющились о темное дерево а руки были закинуты куда то вперед. Она казалось заснула и наслаждалась жарким теплом, папкиными руками, ласкающими ее спину, бедра и ягодицы. А папка опять походил на сатира. Он даже опустился на корточки, чтобы было удобнее. И целовал, целовал, целовал...

Счастливые нимфочки. У них есть свои сатиры.

Он даже впился губами в мамочкин анус и долго занимался им, работая языком и оглаживая ее стройные бедра. Я уже ничему не удивлялась и даже находила оправдание, что раз они в бане, там, наверняка, чисто. Только почему там, ведь есть места и послаще. Наконец он решительно поднялся на ноги. И положил руки на бедра своей нимфы.

Ого! Оказывается я еще и не видела как следует это любовное орудие во всей красе. В профиль это было впечатляющее зрелище. Крепкий, чуть изогнутый вверх, приподнятый к мускулистому животу перевитый змеистыми жилами, он казался сделанным из какого то темного, драгоценного дерева. Яички в сжавшемся мешочке казались неведомыми орехами дополняющими его мощь. Подрагивающая головка с питоньим выражением потерлась о ягодицы, как бы прицениваясь к жертве. Неужели он опять добирается до мамулиной попочки!

И тогда, папка чуть присел, и с каким то громким «Ха» всадил свою драгоценность в жаждущие губы маминого влагалища. Она громко охнула и уже не замолкала ни на минуту. Мне показалось, что от этого могучего движения мамины ноги оторвались от пола, но только показалось, она просто приподнялась на цыпочки. А папка красиво и сноровисто накачивал свою ненаглядную, не меняя позы. Он делал частые и короткие движения и вдруг погружался очень медленно и глубоко. Иногда он приникал к ее спине, и тогда двигалась только его крепкая задница. Время от времени он отстранялся от нее, не прекращая движений, удерживая ее за бедра, как бы любуясь деянием, чуть не сказала рук своих. Любовался производимым эффектом. Потом добирался до ее сисочек и покручивая вызывал новые стоны и крики. Затем начинал наносить коварные удары не прямо, а из стороны в сторону как бы вкручивая в нее свой крестец. То хватал ее за плечи и целовал, покусывал шею и ушко, тягуче погружаясь в ее глубину, запуская руку к низу ее живота и совершая непонятные, но видимо, очень сладкие движения.

Приглушенные Охи и Ахи, стоны и вскрики, доносившиеся сквозь толстые стекла банного окна производили на меня одуряющий эффект. Я уже давно содрала мокрые насквозь трусики и швырнула их, куда то на грядки. Моя неумелая рука терзала бедную киску, и я перестала удивляться чего она такая мокрая. Я истекала любовью и нетерпением. Я переключилась на груди и поняла, что тискать там и там одновременно — вдесятеро приятнее. Казалось, я умирала вместе с моей стонущей родительницей.

Что там Анютка с ее утренне — вечерним чириканьем в любовном экстазе. Порой мне казалось, что из бани неслась любовная песня льва и львицы, и вся саванна содрогается от ужаса и зависти. Это были мои Па и Ма, они любили друг друга сумасшедше, неистово, а я любила их! Я так их любила!

Из всех этих воплей и стонов я расслышала лишь одно «Кончай! Ну, кончай же!». И тут папка прижался к ее спине, стиснув руками сисочки, изо всех сил всадил в нее содрогаясь, не только ягодицами, но и всем телом. И оба забились в сладких судорогах, более походящих на агонию.

Вот те на. Правы французы, говоря, что оргазм это маленькая смерть.

И что окончательно меня добило, так это вид стоящего на коленях папочки облизывающего с внутренней поверхности маминых ляжек мокрые полосы чего-то такого, что истекало из ее широко растворенной устрицы, мамочка сосущая его мокрые губы и влажный, блестящий корень, опять превратившийся в сосиску.

Не совсем помню, что было дальше, потому что я очухалась стоя на карачках. И так же на четвереньках двинулась от бани, наплевав на крапиву и оставляя за собой следы на грядках. Я уже сообразила, что сейчас они двинутся из бани и на этот случай лучше быть, где ни будь в сторонке.

И вдруг так захотелось писать. Ну, прямо невмочь. Не раздумывая, я задрала изрядно замызганный подол сарафана и облегченно зажурчала ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх