Судьба

Страница: 2 из 15

небольшая, из тех, что именуются в народе хрущевками. В маленькой прихожей пальто, что висели на вешалке, аккуратно прикрытые занавеской, едва не касались противоположной стены; в углу, за ве — шалкой — овальное зеркало в металлической оправе, под ним, вместо туалетного столика, прикреплена к стене полированная доска коричневого дерева, под доской, прикрытая чехлом, стояла стиральная машина.

В маленькой кухоньке впритык друг к другу — столик, холодильник, плита и буфет, и свободного пространства оставалось так мало, что на нем не шагнешь ни вправо, ни влево (хотя куда и зачем тут шагать? Все рядом, все под рукой, и с места сходить не надо, чтобы достать хоть что из холодильника, из буфета или из навесных шкафчиков).

Крохотной была и ванная, где кроме маленькой полочки и зеркальца ничего и не вместилось. Но в квартире было три комнаты, и все в ней было так чисто и ухожено, что Алену c порога окутало уютное тепло дома. Как трудно с квартирами, так долго стоят в очереди, а тут — одна, и три комнаты, — молча удивилась Алена, и вновь хозяйка словно услышала ее немой вопрос:

 — Дочка у меня взрослая, замужем за офицером, трое детей, по всей стране катаются. А закончит служить — ни кола, ни двора. Везде у них квартиры временные, то служебные, то чужую снимают. А я им эту сберегу.

Ульяна Егоровна открыла дверь в маленькую комнату, залитую солнечным светом. На широком подоконнике роза, приподнимая ажурный тюль, тянулась в комнату большим ярко-розовым цветком. В углу, у окна, стоял убранный светлым пледом диван, над диваном висел на стене ковер с сочным малиновым рисунком, и маленький бордовый коврик лежал на полу. У другой стены стоял небольшой письменный стол, над ним — книжная полка. Рядом со столом — плательный шкаф, а рядом с диваном — маленькая тумбочка, на ней — настольная лампа и транзисторный приемник. Приемник был включен, и в комнате тихо и задушевно играл духовой оркестр.

Алене захотелось тут же забраться с ногами на диван, закутаться пушистым пледом, взять книгу и... остаться.

 — Нравится? Ну и хорошо. Эта комната твоя будет, — сказала Ульяна Егоровна, заглядывая в лицо Алене. Вблизи, простоволосая, девушка была еще красивее: яркая блондинка с ясными голубыми глазами. На щеках полыхает румянец. Нежная бархатистая кожа. И взгляд — открытый, доверчивый.

 — А телевизор будем смотреть вместе, в большой комнате, — Ульяна Егоровна открыла дверь в другую комнату, и телевизор первым глянулся Алене, он стоял в углу, у окна, на тумбе. Красивые шторы шоколадного цвета, подобранные в тон к бежевым обоям, были раскрыты и аккуратными тяжелыми складками обрамляли шикарный тюль. Сервант, полный посуды, пианино, овальный стол, два кресла, диван... На стенах — эстампы и маленькие полочки с забавными фигурками и изящными, словно бы игрушечными, кувшин — чиками и вазочками, кашпо с нежными побегами аспарагуса. На полу пушистый ковер. Не верилось, что никто не собирается по вечерам в этой комнате почаевничать, поговорить...

Из столовой шла дверь в смежную комнату, дверь была открыта и виделся край кровати и большого настенного ковра. В ту комнату, что была, очевидно, ее спальней, хозяйка Алену не пригласила, а заглядывать как бы невзначай девушка не стала.

Квартира Ульяны Егоровны была похожа на родной дом Алены, хотя и жила ее семья в деревянном коттедже, и комнаты в нем были расположены иначе, и летом главной комнатой становилась веранда, увитая душистым горошком, и, конечно, другие эстампы украшали стены, а в зале стояла длиннющая «стенка», и посуда в шкафах была не так оригинальна и причудлива, не было чешского стекла, а грудился никому не нужный, но покупаемый годами хрусталь, хрусталем пользовались редко, любили кера — мическую посуду, и ее много было в серванте в большой кухне, и все-таки зачем-то всю жизнь все подкупали и подкупали хрусталь. И шторы были лиловые, и обои розовые — все вроде бы совсем по-другому... и так похоже. И Алена вздохнула, загрустив о доме.

 — Ну, иди за вещами, — Ульяна Егоровна чуть слышно обняла Алену за плечи. — Пока ты ходишь, я тебе шкаф освобожу. Пару ящиков трогать не буду, но если они тебе понадобятся — скажешь. А книжки посмотришь, какие понравятся — оставим, какие не нужны — уберем, свои поставишь. Ну, беги. Или сначала чайку? — и она вновь заглянула Алене в лицо, заботливо, с участием, и Алене так захотелось прижаться, как к маме, посидеть рядышком, молча, не зажигая в комнате свет, а потом тихонько рассказать обо всех переживаниях последних дней и как всегда удивиться: все страхи, трудности, ну прямо, настоящие трагедии, что обрушиваются на Алену и готовы ее уничтожить, высказанные маме, словно растворяются в темноте, остаются от них махонькие осколочки — неприятности, вполне преодолимые, проблемы все оказываются разрешимы, и горе становится обычной житейской неприятностью... ах, сколько проблем, все нарастающих и готовых прихлопнуть Алену, как снежная лавина заблудшего лыжника, накопилось у нее за эти долгие месяцы...

Комната, в которой девушки старательно поддерживали уют: повесили дешевенький тюль, постелили на круглый обеденный стол скатерку, купили в складчину настольную лампу и керамическую вазу — теперь, с распахнутыми дверцами обшарпанного платяного шкафа, пустыми книжными полками и металлическими пружинами незастеленных кроватей, была тосклива и неприветлива.

Девушки собирали вещи; вещей, впрочем, было у них немного, но вот с книгами целая проблема. Едва Алена вошла в комнату, девушки разом отбросили кто шпагат, кто сетку, сели на кровати и — кто сочувственно, кто деловито — смотрели на Алену: «Ну?!» Алена, присев на край своей кровати, сказала, что комнату, правда, не по объявлению, но, кажется, нашла, и вздохнула невесело, и сразу Надя Вересова, темноволосая, коренастая, невысокая (впрочем, невысокими они были все четверо, как на подбор) сказала низким чуть хрипловатым голосом степенно, как всегда: «Давай все по порядку, не перескакивая. Все в подробностях, в мелочах». Алена вновь вздохнула и стала рассказывать, как вышла она из общежития, как пошла к горсправке, как окликнула ее женщина... И чем дольше она рассказывала, тем неуверенней становился ее голос, тем неправдоподобней ей самой казалась происшедшая с ней история. Девочки слушали молча, не перебивая, не отводя от Алены внимательных глаз, как и подобает хорошему учителю. А когда Алена нерешительно завершила свое повествование: «Ну, вот и все. И я пошла за вещами», все трое, единым движением набрав полные легкие воздуха, заговорили хором.

 — Ты не представляешь, что значит: снять комнату. Ты у нас вообще не от мира сего. Начиталась книжек. Думаешь, жизнь — это роман, — назидательно втолковывала Катя Спицина, худенькая рыженькая девочка, что учиться в институте прилетела с Камчатки и каждый месяц получала от родителей не двадцать-тридцать рублей, как другие, а сто и редко обедала с остальными девочками в комнате супчиком из пакета. — Я сама бы с удовольствием сняла комнату и пожила на свободе, а не торчала у тетки, выслушивая каждый вечер ее наставления. Своих детей нет, так она на мне отыгрывается. Но комнаты кто сдает? Кто в микрорайон переехал из бараков. Муж все пропивает, а жена кормится за счет квартирантов. А в городе сдают врачам, военным, да мужикам, да одиноким. Потому что у него и зарплата приличная, и машину он в части, когда надо, возьмет, и паек получит, поделится, а что на наши талоны купишь? У меня они вот, все целы за полгода, и на колбасу, и на масло, — и Катя, не ленясь, полезла в сумочку за кошельком, чтобы показать Алене пропавшие из-за пустых полок магазина талоны.

Валя Васильева, спокойная уравновешенная девочка, которую учиться в институт прислал совхоз, смотрела на Алену, как на внезапно и тяжело заболевшую. Или попавшую в лапы инопланетян,...  Читать дальше →

Показать комментарии (1)
наверх