Семья Мэнсфилд (продолжение)

Страница: 1 из 14

Глава шестая

ДНЕВНИК ФИЛИППА МЭНСФИЛДА

ДНЕВНИК СИЛЬВИИ

Папа ведет себя очень странно. Может быть, все это потому, что ему не хватает мамы, но я так не думаю. Он никогда не упоминает о ней и только однажды, несколько уныло спросил, поеду ли я в Ливерпуль на Рождество. Вот еще одна проблема! Не думаю, чтобы ему очень нравились мои тети, а я их люблю. Может быть, этого не надо. Они иногда очень нехорошо ведут себя со мной, особенно в постели, но я уже достаточно выросла, чтобы озорничать. Так говорит тетя Мюриэл. Она говорит, что большинство дам такие, только не всегда показывают это на людях. Никогда не знаешь вот в чем прелесть, так она говорит. Они трутся своими штуками о мою, и это очень приятно. Может быть, мне не нужно этого записывать. И к тому же я думаю, что мама всегда вела себя хорошо. Роза сказала мне очень плохое, ужасное. Она сказала, что когда она укладывала салфетку папе на колени, то почувствовала его штуку и она была очень твердая! Я не сказала ей, что он целовал меня в шкафу и что я тоже ее почувствовала. К тому же, это мог быть просто большой ключ. Тетя Джейн спросила, трогал ли он меня в темноте за попу. Я сказала: «Конечно же, нет!» но в точности не могу вспомнить. Все это было так быстро. Я ничего не имела против, чтобы он меня целовал. Когда-то я сидела у него на коленях, но ему это больше, видимо, не нравится. Вчера ночью я одела черные чулки. У меня еще новые панта-лончики, розовые. Тетя Джейн сказала какую-то грубость про моего пони. Мне еще никогда не приходило в голову заглядывать туда. Но оно, все-таки, очень большое, а иногда начинает блестеть. «Это Природа и ничего страшного», говорят они. Седло трет мне между ногами, и от этого иногда становится жарко. Тетя Мюриэл говорит, что мне это полезно и что я должна в это время двигать попой взад и вперед, как тогда, когда она делает там языком. Мы с Розой вчера были у них в постели. Я слышала ее стоны, Я рада, что она такая же плохая, как и я. Теперь мне этого не стыдно.

ДНЕВНИК ФИЛИППА

Нет для меня спасения в собственном доме. Может быть, никогда и не было: возможно, я собственный пленник. Меня преследуют, ставят ловушки, я не знаю, куда бежать, и много времени провожу на кушетке в своем кабинете, в полном отчаянье, пока вокруг раздается хохот, шутки, которые заставляют меня ощущать себя еще более прискорбно, чем когда-либо. Мое писание прервалось. Даже собствен-ная рукопись кажется еще более деревянной, чем могла показаться когда-то. Я не могу читать ее своими меркнущими глазами, но почему-то, о ужас, начинаю читать глазами Мюриэл и Джейн, которые побуждают меня писать вещи, которых я писать не могу. У женщин есть тело, дорогой, и губы. Изобрази их такими, как есть, а не наподобие манекенов в магазинах готового платья. Я проклинаю себя за то, что вступаю с ними в споры по этому поводу, но не всегда удается хранить молчание. Они умеют разгово-рить, заставляя отвечать на вопросы, которые сперва кажутся невин-ными, но потом оборачиваются совсем по-другому. Ты можешь описать женские губы? спросила Джейн. Поначалу я ей не ответил, но на повторный вопрос сказал, что, конечно, могу. Такое у писателя ремесло. Правда? Тогда опиши мои... или Мюриэл... или даже губы Сильвии. Страстные, мягкие, теплые, там и здесь смоченные медовой влагой. Видишь я не владею тем искусством слова, которым ты хвастаешься, зато могу сказать то, чего ты не можешь написать. Что касается бедер... Хватит, пожалуйста! Я не буду писать аморальностей, отве-тил я так спокойно, как только мог. Час был поздний. На ней был пеньюар. Через его складки, или же сквозь туман его складок, если ей так больше понравилось бы, я рассмотрел, что на ней были только чулки и сорочка. При каждом движении ее ног я. мог видеть то, чего джентльмен видеть не должен: эту греховную темноту между бедер. Живот тоже вполне просматривался. Да на тебе паранджа, Филипп. Для иных женщин это ничего, но мужчине не надо. Разговаривая таким образом, она обошла меня и встала за спиной, потому что я успел вскочить с кушетки и пересесть на простой стул. Сейчас же что-то упало мне на лицо и обвилось вокруг шеи, почти задушив. Это был шелковый поясок ее пеньюара. Я начал рьяно сопротивляться, упрашивая ее прекратить эти глупые игры. Но мне все никак не удавалось зацепить этот поясок пальцами. Ради Бога, мне трудно дышать, хрипел я. Сквозь гнутую спинку стула она надавила мне коленом в спину. Здесь же вошла Мюриэл и, заперев дверь, ринулась ко мне. На ней тоже был пеньюар, а под ним — всего лишь чулки с подвязками и сапоги на пуговичках, доходившие до колен. Ее вид был столь злобен, что мои глаза расширились. Я снова попытался сорвать веревку. Колено Джейн больно давило в спину, а в руке Мюриэл появился длинный шпагат. В мгновение я оказался их пленником, потому что Мюриэл, быстро наклонившись, привязала мои ноги к стулу. О коварство, о зловред-ность! Она слишком хорошо знала, что я не могу ударить женщину ни ногой, ни рукой, ударить так, как мне этого хотелось. Я только напрасно рвался, не в силах действовать так же жестоко, как они. Одной рукой Джейн еще больше сдавила пояс, а другой внезапно схватила меня за волосы. Нет, нет, я не буду писать об этом... Постыдный, страшный поступок. Пусть небо упадет на их головы за это коварство и злобу. Меня оставили лежать, слабого, оглушенного вероломным актом, прев-ратившим меня в ничтожный и послушный комок. Даже сейчас, при воспоминании об этом, у меня дрожат руки.

ДНЕВНИК ДЖЕЙН

Что за прелесть пенис у Филиппа! Милый бедный идиот, он пытался скрывать свое удовольствие, но у него не вышло, и он разразился соплями, как мальчишка, пока Мюриэл откачивала его резервуары и высасывала его сперму своей дурной щелью. Если бы она его так не вымотала, я бы тоже взяла свою долю. Однако, стул наделал грохота. Я боялась, что Сильвия проснется. Кроме того, в кабинете Филиппа ужасно скрипит пол. Нам не следует этим там заниматься. Как он дико затряс головой (или, по крайней мере, пытался!), когда Мюриэл сбросила пеньюар и расстегнула пуговицы на его брюках, потягивая его ружье, пока оно не вскинулось, как следует, перед игрой, а набалдашник не забагровел, не стал таким блестящим и влажным, как нравится жадной женщине. Бледные голубые вены гордо вспучились у его основания. А теперь, любовь моя... сказала Мюриэл. Его ноги были стянуты вместе, так что ей удалось присесть над ним почти верхом, отчего ее титечки колыхались прямо у его носа, когда она запустила руку вниз, чтобы привести ружье в нужное положение у раскатавшихся губ под ее кустом. Боже, как он хрипел, сипел и дергался все это время! Не спеша, она помяла его шары, немножко сдавленные, но оттого выглядевшие еще больше и аппетитнее. Минутку, минутку, Филипп, сказала Мюриэл, как будто он и сам жаждал продолжения. С каким умом она иногда заводит такие нежные разговоры, тихие прикосновения... Это ведь она тогда первой соблазнила дядю Реджи, а потом привела меня к нему в постель. Нет! удалось простонать Филиппу, когда наконец розовые губки Мюриэл приняли без остатка его набалдашник; ее глаза за-крылись, а ноги задрожали от этого невыразимо шкодного контакта. О, как хорошо! пробормотала она. Я приспустила поводок Филиппа и положила руки ему на плечи, потом наклонилась и поцеловала сестру в губы. Наши языки стали играть. Ее руки обхватили его и, таким образом, связали Филиппа. Боже мой, Боже мой! стонал он дурак, которого вели в Рай! Оттрахай меня хорошенько, Филипп, потому что тебе так хочется, выдохнула Мюриэл. Ее бедра плавно поднимались и опускались. Я видела, как его петух проклюнулся, а потом снова потонул в тесной расщелине ее передника, в то время как он совсем отвернул лицо. Не держи его больше Джейн. Я его буду качать. Я заставлю его кончить, сказала она. Ее голос окреп. Она намерилась выдоить его крепко, и сделала это. Впрочем, он был так несчастен и так возбужден (хотя, я уверена, он до конца будет это отрицать), что обтрухался быстрее, чем ей было нужно. По выражению его лица и по ее сжатым скулам я поняла,...

 Читать дальше →
Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх