Балет

Страница: 3 из 9

продолжали дурашливую игру, забавляющую ленивый взор единственного зрителя, способного оценить незатейливое светопреставление.

Квартира была пуста. Ее ничуть не наполняло присутствие оцепенения, которое источал Бархат. Оцепенение не имело ни формы, ни веса, ни запаха, ни вкуса, ни цвета. За окном переговаривались люди и автомобили, крутилась пыль, изредка сновали бывшие и настоящие домашние животные, вдоль осторожного потока ветра с достоинством плыли иссушенные деревья, — все находилось в движении и производило впечатление жизни, но поскольку — бессмысленный трепет пыли и белковых тел не стоил внимания Бархата — ни звуки, ни образы улицы ничуть его не волновали, и значит, не имел никакого отношения к жизни.

Пустую квартиру не мог наполнить и сам Бархат, обладавший достаточно четкими формами упитанного тела, внушительным ростом и не менее внушительными размерами головы, рук, ног и всех остальных частей тела. Но физические показатели Бархата не имели значения, поскольку все органы бездействовали почти совершенно. Было в этом что-то сродни мудрому искусству индийских аскетов, несмотря на то, что о хатха-йоге Бархат имел смутное представление: способность к отрешенности входила в набор его природных свойств. Правда, раньше, до того, как в руки Бархату попалось бинокулярное чудище, оно, это свойство не играло роль первой скрипки, да и самим хозяином вряд ли ценилось по достоинству. Зато теперь...

С недавних пор Бархат редко слушал музыку в одиночку. Редко перелистывал страницы книг, впитавших соки чужой фантазии, при дневном свете; при искусственном, если его пальцы и касались каких-либо страниц, то только тех, которые радовали глаз стройностью поэтических столбцов.

Слишком большее нечто заполняло самого Бархата, всю его внутреннюю, невидимую миру полость; слишком большое и слишком значительное, чтобы оказаться — пусть даже на самое короткое время — менее увлекательным, чем пустопорожняя суета за окном или проявления чужого гения. Нечто подступало к горлу, состояло из переживаний, волнений и страхов, тщательно замешанных на ожидании грядущего вечернего спектакля — он мог преспокойно сорваться и для этого нашлась бы тысяча причин. Нечто плескалось внутри Бархата, как в неуклюжем, но тончайшем сосуде.

Будь у Арианы чуть больше воображения, она увидела бы в углу дивана не постылого и любимого Бархата, а именно сосуд в голубых прожилках и блестках бродившего в нем ожидания. Но она видела только Бархата, любимого и постылого.

 — Ты окончательно рехнулся — двери не запираешь.

Она стояла на пороге комнаты, румяная, немного взлохмаченная уличным ветром-хулиганом. Зарядившаяся солнечным электричеством, копна рыжих волос искрилась, создавая некое подобие ореола. В этот миг ее, с некоторой натяжкой, можно было бы назвать красавицей: темный проем двери скрывал ее безобразные бедра.

 — Пришел я только что и выйти собирался снова, — лениво парадируя Потрясающего Копьем, соврал Бархат. — За хлебом.

 — Точно, рехнулся. После шести хлеба нет ни в одном магазине. разве что сухари.

Ариана скинула босоножки — почти грациозно, вернулась к входной двери, тщательно ее заперла. Заговорила почти как аристократка:

 — Пари готова держать, что кусочек сервелата внес бы разнообразие в твое однообразное существование.

В подтверждение своих слов она вынула из сумки пару свертков.

 — Колбаса колбасой, а выпить у меня нечего, — посчитал нужным предупредить Бархат, в то время как Ариана по-хозяйски накрывала стол. Позу он даже не пытался поменять.

 — У тебя родители когда возвращаются из отпуска? — как бы невзначай поинтересовалась Ариана, пропустив мимо ушей его слова.

 — Недели через три, не раньше. Точно не знаю.

Ненужные вопросы, гурманские приготовления и излишнее волнение, — все говорило о том, что Ариана намерена приступить к решительным действиям. Бархату следовало бы предпринять что-то, по крайней мере что-то предостерегающее сказать безумной девушке, но, с одной стороны, ему просто было смешно (как всегда), а с другой — просто лень.

Из волшебных глубин сумки Арианы появилась на свет бутылка «Каберне», высоко ценимого претендующим на эпикурейство студенчеством.

 — Что празднуем-то, милостивая государыня-рыбка?

 — Ничего. Просто настроение у меня хорошее. К тебе вот в гости пришла.

 — В последнее время я не испытываю чувства голода. Даже не знаю почему.

 — Я знаю.

 — И почему же?

Ариана молчит, скромно, по-монашески потупившись.

 — Лучше открой бутылку, не мне же с ней возиться. Я все-таки — дама.

В какой-то степени она права, и Бархату ничего другого не остается, как приступить к поискам вечно теряющегося штопора. Поиски сумбурны и забавны — отчего-то переворачиваются стулья, слетают со стола тарелки, к счастью не разбившись. Но Ариана, кажется, ничего не замечает.

Наконец вино разлито в бокалы, которые в свою очередь вознесены к потолку.

 — Я пью за тебя, — Ариана торжественна как на пионерском посту у вечного огня, — точнее, за все лучшее, что в тебе есть и что ты до сих пор не сумел уничтожить.

 — То есть за мои здоровые легкие некурящего?

Но Ариана уже выпила.

Некоторое время проходит в полной тишине. Ариана старательно поедает колбасу. Бархат следит за работой ее челюстей.

 — А я хочу выпить за агентство скандальных новостей, которое всеми своими достижениями полностью обязано тебе, милое мое, солнышко мегаполисное.

Ариана даже поперхнуться не смогла достоверно. Она выпила коктейль из оскорбления, сухого вина и пренебрежения, даже не помышляя попросить объяснений. Ей остается одно, перевести разговор в иное русло — ведь не отношения же она пришла выяснять.

 — Поставь музыку. Помнишь такую веселенькую, у тебя прошлый раз играла, когда мы с тобой загорали.

Ах, да! Как же он мог забыть такое событие полное деликатной интимности и щекочущей нервы легкой непристойности.

В прошлый понедельник, как раз перед самым экзаменом по сопромату, Ариана явилась предложить поездку на пляж. На пляж? Какой, к чертям собачим, пляж?! Бархат даже опешил — у меня завтра либо Армагедон, либо Холокаст — третьего не дано, если я не сдаю экзамен, «стипу» мне не видать как своих ушей. Сам он стоял перед ней в одних плавках — родственники все-таки, чего стесняться, да и кого — Ариану?! — не смешите. Сам он во время сессии на пляж ездить ленился — далеко, душно, да и прочитать удается от силы одну-две лекции, которые тут же выветриваются из головы под шум волн и плеск пива. С утра до глубокого полудня солнце било прямой наводкой по окнам квартиры; убивая двух зайце, он обычно валялся на балконной кушетке, загорая и зубря сопротивляющийся материал, лишь иногда выбегая к холодильнику, где заранее устанавливался бидон с квасом, или в душ.

Так что же мне одной на пляж ехать? Если хочешь загорать, могу предложить только свою кушетку. И то только в том случае, если не будешь мешать. Не буду, не буду, можешь не сомневаться. Ее голос звенит убедительной медью, в которой слышится не только готовность молчать, но и — если потребуется — готовность к самобичеванию. У Бархата мягкое сердце. Проходи, раздевайся, загорай. Ему даже в голову не приходит, что за буря разыгрывается сейчас в терзаемой сомнениями и страстями душе бедняжки Арианы. Она остается с ним наедине, что само по себе ничего не значит, но нужно (можно?) раздеваться почти совсем под предлогом приема солнечных ванн — и чем все это может кончиться? Пусть они и родственники — но ведь седьмая вода, а он все-таки какой-никакой мужчина, еще неизвестно не захочется ли ему пышного тела Арианы ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх