Место 37

Страница: 6 из 6

отметив про себя в который раз какая она у меня (у меня!?) умница, и напрасно. ЭТО БЫЛО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

Ночью меня разбудил стук в окно — это на четвертом-то этаже. Я открыл глаза и увидел... лицо человека в каске за окном. Тут же кто-то стал истошно стучать в дверь и орать, требуя, чтобы все немедленно спустились вниз. Я было страшно возмутился и собрался всех на свете поколотить, но проснувшаяся и одевшаяся уже Ольга потащила меня вниз. Выяснилось, что «гражданская оборона» проводит учения с «пожаром» в гостинице, выйдя покурить во двор, я с изумлением наблюдал, как трое здоровенных пожарных, взобравшись по пожарной лестнице на третий этаж, тащат из номера упирающуюся и вопящую от ужаса и гнева полуголую бабку в буклях. МОЖНО ЛИ ПРИДУМАТЬ БОЛЕЕ ИЗОЩЕРЕННЫЙ СПОСОБ ДЛЯ НАШЕГО ПРОТРЕЗВЛЕНИЯ?

Утром, так толком и не выспавшись, мы отправились по делам командировки. Попросив Ольгу подождать на улице, я зашел в офис отметить командировочные и, в долгом ожидании запропастившейся куда-то секретарши с печатью, услышал резанувшую мне слух фамилию. Я не помнил и до сих пор не помню фамилию ольгиного ухажера из Нижнего, но был тогда оказался в полной уверенности, что речь шла именно про него, и он сейчас здесь, в этом городе, в единственной в нем гостинице! Я опрометью кинулся обратно на улицу, я действительно испугался, испугался того, что ее не будет там, где я ее оставил или, что еще хуже, она там будет не одна! Ольга была одна, очень удивившись моему посеревшему виду, она долго и с искренним беспокойством выспрашивала меня причину этого, а, узнав ее, засмеялась и, не долго думая, предложила мне (раз уж я так плохо про нее думаю) немедленно уехать отсюда домой. Я схватился за эту соломинку, за каких-то полчаса проделал все командировочные дела, и мы чуть ли не бегом бежали к автовокзалу. Мы успели на последний рейс, кроме нас в салоне абсолютно никого не было, и я, как величайшую драгоценность, всю дорогу держал Ольгу за руки, все еще не веря, что она со мной и ничего страшного, чего я так панически боялся, не случилось. НО СПИРАЛЬ ПОТЕРЬ УЖЕ РАСКРУЧИВАЛА СВОЙ БЕГ, ГОТОВЯСЬ НАНОСИТЬ ВСЕ НОВЫЕ И НОВЫЕ УДАРЫ ПО МОЕЙ ЛЮБВИ И ЭТО БЫЛО НЕОТВРАТИМО, КАК САМА СМЕРТЬ.

В подтверждение в кассе вокзала не оказалось билетов на сегодня. С великим трудом и за мзду я уговорил кассиршу продать мне плацкартную бронь на завтра, при этом, как я ни просил, купейных мест 37 и 38, я не получил, похоже, их в этом поезде вообще не было. Мы отправились в ту же привокзальную гостиницу, в которой останавливались по пути туда и где нас так навязчиво-приветливо встречали тогда. Но гостиницу кто-то подменил, на этот раз я услышал грубую брань про случки неверных жен и мужей и с трудом и за мзду получил номер, но уже без душа. Мы не спали в эту ночь, даже не ложились в постель. Ольга положила мне колени свои ножки и мы долго беседовали о смысле жизни, любви и прочих мудреных вещах. МЫСЛЬ О ПРИБЛИЖАЮЩЕМСЯ КОНЦЕ УЖЕ НЕ ОСТАВЛЯЛА МЕНЯ.

Рано утром мы сели в поезд, который шел без пересадки до места (откуда он взялся, этот поезд?), вагон был грязен и вонял, как после роты солдат. Когда мы входили в вагон, на нашем месте оказался какой-то плюгавый мужичонка, который не захотел обращать внимания на Ольгин вежливый призыв освободить полку. Пришлось вмешаться мне — видимо мой вид оказался настолько грозен, а намерения серьезными и не оставляющими сомнений, что мужичонка мигом выскочил из купе и больше в вагоне не появлялся. Ольга сразу улеглась спать, долго ворочалась, жаловалась на жару и духоту. Пришлось мне стащить с себя футболку (ну не могла же она в плацкартном вагоне раздеться до лифчика!) и уговорить ее одеть. Ольга благодарно замурлыкала и тут же уснула. Я слышал, как она во в сне стонала и, кажется, даже всплакнула. Утром она объяснила мне причину своего плохого сна... «МНЕ БЫЛО ПЛОХО. ПАХНЕТ ТОБОЙ, А ТЕБЯ НЕТ». Умывшись и попив чаю, мы больше не заходили в купе, а всю остальную дорогу простояли у окна, разговаривая о главном — нашей любви. НО НИ СЕЙЧАС, НИ РАНЬШЕ, НИ ПОТОМ Я ТАК НЕ УСЛЫШАЛ ОТ НЕЕ ПРОСТОГО «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ».

Спираль продолжала раскручиваться, ко мне все ближе и ближе подступала страшная в своем естестве мысль — СКАЗКА КОНЧАЕТСЯ. Очевидно, Ольга испытывала схожие чувства, она говорила все тише и тише, потом замолкла, не отпуская мою руку. Наше путешествие приближалось к концу, на перроне ее встречал муж, А МЕНЯ ЖДАЛО ОДИНОЧЕСТВО.

Наш роман не кончился на этом. Мы встречались еще с год, встречались каждый день, и каждая минута без нее была для меня адовым мучением. Но спираль продолжала свое черное дело — разрушение шло полным ходом, и все закончилось разрывом. Однажды я узнал (она сама сказала), что приезжал тот самый нижегородец, в этот день мы не встречались (она мне ни разу не позвонила), и моя ревность оказалась детонатором — я ушел. Волей неволей я интересовался ее судьбой, она нашла хорошую работу, я заходил к ней пару раз, но увидел только абсолютно чужие и полные безразличия ко мне глаза.

Что было дальше? А дальше я ушел «в разнос». Я менял женщин чуть ли не каждую неделю, я мотался по городам и весям, всюду находя приют и постель, я заводил романы направо и налево, и везде без всяких усилий и труда, даже не задумываясь об этом, добивался интимной близости. Я не могу даже примерно объяснить мотивы своего поведения, это были бессознательные действия, у которых, как я уже позже понял, было нечто общее — все эти женщины хоть чем-то походили на Ольгу. Не обязательно внешне, порой хватало ее лукавого взгляда или характерного движения ножки, нотки ее смеха, интонации в голосе или даже детали одежды. Искал ли я точную ее копию или пытался таким образом досадить ей, отыграться в нескончаемом потоке ревности или что-то доказать самому себе, отомстить ли всем женщинам сразу или уйти таким образом от невыносимого душевного одиночества — у меня до сих пор нет ответа на этот вопрос. Очень быстро я с ними расставался, расставался без скандалов, откровений, подозрений, вранья и выяснения отношений — просто уходил в самый непредсказуемый момент, уходил молча — «по-английски» и без всяких сожалений, правильно было бы сказать — исчезал из их жизни. Я ПОЗВОЛЯЛ СЕБЯ ЛЮБИТЬ!

А потом была долгая трасса, на которой началась пурга, и водитель, молодой парень, уже через час трудной дороги заскулил... «Сан Сеич, я больше не могу!», и мне пришлось сесть за руль, а Вадим, который был не намного старше водителя, взяв на себя функции штурмана, упрямо требовал остановиться, чтобы очистить лобовое стекло, потому что дворники давно уже не справлялись со сплошной массой снега, забившего видимость. А я не останавливался, потому что знал, что если мы остановимся, то никогда уже сможем тронуться с места, потому что пурга все усиливалась, дорогу занесло так, что ее уже было не различить, а днище машины давно загребало плотный снег. Я понижал и понижал передачи, и вот я уже иду на первой с педалью в пол, а Вадим кричит, что я не туда еду, что это не дорога, а болото. НО ОН НЕ ВИДЕЛ ТОГО, ЧТО ВИДЕЛ Я. Посреди трассы, как осевая линия, тянулась цепочка желтых тюльпанов, именно таких, какие любила Ольга и которые я ей дарил, и эта цепочка надежно не давала мне слететь в кювет.

Неожиданно Вадим закричал, указывая пальцем в стекло, что впереди на дороге человек. Я тоже видел его — странная фигура в бесформенном плаще с капюшоном стояла посредине цепочки тюльпанов и смотрела на нас леденящим душу взглядом, за ней тюльпанов уже не было. «Тормози! Тормози! Тормози!» — кричал Вадим, а я не тормозил и, влетая в фигуру, в ожидании удара человеческого тела о капот, удара не услышал, фигура растворилась, а цветов стало еще больше, они стали крупнее, свежее и ярче, некоторые из них выворачивали лепестки и тянулись ко мне. Тюльпанов становилось все больше и больше, и вот я уже еду по газону, давя шинами нежные соцветия, и явственно слышу хруст ломающихся стеблей и ощущаю неимоверно пьянящий запах свежесрезанных цветов. В награду нам впереди замаячил огромный желтый тюльпан, это оказался город, с расчищенной уже дорогой, с причудливыми ограждениями тротуаров и красивыми фонарями, свет которых и создавал в мареве снега и тумана иллюзию огромного цветка. Я остановил машину напротив километрового столба с надписью «1037», и, разбудив водителя, заваливаюсь на заднее сиденье и, проваливаясь в небытие под звук мата водителя, отскребающего ножом корку льда с лобового стекла, думаю о ВЕЛИКОЙ ЛЮБВИ, ТОЛЬКО ЧТО СПАСШЕГО ЖИЗНИ ЭТИХ ПАЦАНОВ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ОНИ ЕЕ ЕЩЕ НЕ ЗНАЛИ!

А потом был самолет. Старый, расхлябанный, с винтовыми двигателями и большим полупустым салоном, в котором от силы было шесть пассажиров. Этому «старичку» отродясь не было знакомо слово «стюардесса», а мое место значилось под номером 37. Аэродром не принял самолет из-за обледенения полосы и отправил на восток. А через час загорелся один из двигателей. Загорелся как-то буднично, без взрывов и шума, отблески пламени, как стробоскопические вспышки, мелькали по лицам пассажиров, но не было ни паники, ни взрывов отчаяния, ни женских истерик и ни мужских подвигов, не было всего того, что мы так привыкли видеть в кино. И я опять ощутил себя в нереальности, той самой, в которой когда-то уже я побывал с Ольгой, и в которой я рулил по тюльпанной нити Ариадны, с тем же ощущением свободного полета в неизвестное и полное трагизма будущее, когда абсолютно точно знаешь, что как бы ты не чувствовал себя сейчас счастливым и что бы радостное с тобой сейчас ни происходило, рано или поздно все это кончится и кончится полным и неотвратимым крахом. Пламя то ли потушили, то ли оно само потухло, но запасной аэродром тоже не принял наш самолет, и пилоты, ни кого ни о чем не спрашивая (дверь в кабину пилотов была открыта настежь), приняли решение сажать самолет куда получится, и тот, долго кружа в кромешной тьме, в конце концов плюхнулся на какую-то бетонку, осев в конце пробега на брюхо из-за поломанных шасси. Пилот, что-то бурча себе под нос, вышел и, открыв дверь, выкинул маленький трап наружу. Пассажиры, не торопясь и без суеты, молча и деловито собрали свои разбросанные из-за аварийной посадки вещи, по одному вышли из самолета и, не сговариваясь, отправились к единственному огоньку, мерцавшему в полукилометре от места посадки.

Как ни странно, огонек оказался конечной остановкой пригородного автобуса, на ней стояла маршрутка с желтым светящимся номером 37, следующая на железнодорожный вокзал. Пассажиры так же молча расселись по местам, маршрутка вылетела на шоссе, и тут наперебой заголосили мобильные телефоны — нас искали. Мой мобильный не умолкал до самого вокзала — это звонили они, женщины, от которых я когда-то «по-английски» ушел и которым позволял себя любить. ИМ НЕ НУЖНО БЫЛО ОТ МЕНЯ НИЧЕГО, ТОЛЬКО ЗНАТЬ, ЖИВ ЛИ Я, и, убедившись, что жив, с искренним облегчением радоваться этому. В билетной кассе вокзала мне почему-то дали билет отдельно от группы и, взглянув на него, я уже не испытал никакого удивления от номера места — опять 37. В купе я ехал в полном одиночестве, разглядывая кем-то оставленный на столике букетик желтых тюльпанов в банке из-под пива. Забившись в противоположный от окна угол, я бездумно разглядывал причудливые ночные тени и проплывающие огоньки станций за пыльным и грязным стекле окна купе. Букет на столике расцвел, из него, как залпы салюта, стали взлетать и оседать на грязном оконном стекле пылающие, обжигающие глаза кипящей желтизной расплавленного золота, фразы... ТЫ ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ ЦЕНИТЬ ТО, ЧТО ДАРИТ ТЕБЕ ЖИЗНЬ. ЗНАНИЕ, ЧТО ЛЮБИМЫЙ ЧЕЛОВЕК ЖИВ, ЗДОРОВ И У НЕГО ВСЕ В ПОРЯДКЕ — ЭТО И ЕСТЬ СЧАСТЬЕ, КОТОРОЕ ТЫ ИЩЕШЬ!

Оценки доступны только для
зарегистрированных пользователей Sexytales

Зарегистрироваться в 1 клик

или войти

Добавить комментарий или обсудить на секс форуме

Последние сообщения на форуме

наверх