Невыносимая лёгкость бытия

Страница: 3 из 3

пришёл в неописуемую ярость, он пнул Сиплого по морде этим ботинком, оставляя на его кровавом лице коричневую полосу от ушей до рта, как-будто пытаясь вытереть это о траву, и завопил:

 — Блядь, ты чё сука, облизывай на хуй, не ебёт, облизывай, сука, тварь поганая!

И он ещё пару раз пнул его по морде, перед тем как Сиплый принялся вылизывать обувку своего хозяина от помёта своих сородичей. Палач стоял, а Сиплый облизывал, палач возвышался над ним и сверху плевал ему на спину, плевал на всю его сущность, на все его животные мировоззрения. Сиплый уже успел привыкнуть ко вкусу застывшего экскремента, он упорно и тщательно вылизывал ботинок своего хозяина, иногда в зубах у него застревало то, что когда-то ели его собратья и не до конца переварили своими желудками, тогда он поддевал это языком и проглатывал, продолжая вылизывать дальше, продолжая наводить чистоту, лишь бы его больше не били, ведь в душе своей он по прежнему желал скорейшего завершения надругательства, он не смел перечить своим мучителям, он всё делал правильно и выполнял бесприкословно.

Когда же палачу показалось, что его ботинок преобрёл свой первозданный вид, он, уже достаточно замученный и уставший сказал:

 — Ну всё хватит, я уже тут с тобой заебался, три часа вожусь и всё без толку. Ставай на своих четырёх к гаражу, почти вплотную и стой там.

Сиплый бросил своё старое занятие и принялся выполнять новое. Он встал, как ему велели, почти стал одним единым с металлическим каркасом гаража, стал рядом. Затем он получил тяжёлый удар ногой по черепу. Голова его отскочила от ботинка и по инерции ударилась о гараж. Дальше Сиплый ничего не помнил, что делали с ним его мучители, потому что потерял сознание.

А помнить больше ничего и не надо было, потому что палач придумал новое, и последнее наказание.

Он обратился к девушке:

 — Достань гандон и одень ему на голову, последний раз приколемся и пойдём, запарился уже.

Девушка открыла свою сумку, покопалась там, достала средство второй необходимости и принялась аккуратно, чтобы не порвать, натягивать его на голову Сиплому. Она натянула его до самого носа, рот у него был открытый и он по любому бы не задохнулся.

 — Ты в туалет не хочешь? Сейчас я обоссу его и пойдём!, — подытожил палач.

Он достал из широких штанов свою шнягу и принялся поливать звериное ебало противника. Жидкость его барабанила по натянутой резине, попадая в рот, это было похоже на то, как дождь колотит о брезент. Когда палач закончил ссать, он потрёс своего дружка, избавился от последних капель, они поцеловались и пошли. День выдался для них хороший, столько всего произошло...

День подходил к концу. Незаметно наступила ночь. Сиплое тело продолжало лежать за гаражами, в нём ещё теплилась жизнь, хотя он и находился в бессознательном состоянии. Он лежал практически без движений и можно было бы подумать, что он давно уже труп, но лишь редкое движение диафрагмой не позволяло допустить такие мысли в головах окружающих, которые всё же временно захаживали в эти места. Они думали вероятно, что за жалкое человеческое подобие лежит здесь, пинали его, плевали, смеялись и уходили дальше по своим делам, работать на систему, ведь они по прежнему являлись её жалкими предатками.

Сиплый пришёл в себя поздней ночью от чьего-то прикосновения его лица, мягкого и приятного, словно это была его мать, ласкающая его перед сном, но он ошибся. Это была всего лишь свора голодных, бездомных собак, которая нашла его здесь, почувствовав в нём своего сородича и всячески пытаясь помочь ему и немного скрасить его существование. Сиплый проснулся от невыносимой лёгкости своего бытия и посмотрел по сторонам. Две небольшие собаки лежали по обе стороны от него, пытаясь согреть собой его коченеющее от летнего ветра тело. Они лежали тихо, не двигаясь. Другая собака вылизывала его застывшую кровь и говно с лица и тела Сиплого, она уже почти закончила, он был почти чист, но не заметил этого. Собачий кореш медленно встал, собаки, лежащие возле него как грелки, быстро отскочили, а собака, которая облизывала его, весело замахала хвостом и прыгала возле него, держа в зубах кусок чёрствого, заплесневевшего хлеба. От вида этого Сиплый сразу улыбнулся, на глазах его навернулись слёзы, слёзы преданности и дружбы, потому что он вспомнил, как недавно так же прыгал и извивался вокруг своего палача, пытаясь хоть на малость расплавить его холодное и злое сердце, но только вместо хлеба у него в зубах был железный прут. Он потрепал свою подругу нежно за ухом, отчего та заскулила, заскулила так, как обычно скулят суки, хотящие кобеля, но Сиплый упорно не замечал этого. И только сейчас он заметил, что вокруг царила ночь. От этого ему стало как-то по-особому приятно, ведь он мог дойти до дома спокойно, практически никем не замеченным, и он пошёл, пошёл, чтобы переждать в своей норе всю жизнь, и ждать конца мучений в виде ухода, ухода из жизни.

Он шёл тёмными улицами, хромая и задыхаясь, всё так же оглядываясь по сторонам, всматриваясь в злые людские рыла и шарахаясь грозно ревущих машин, пытавшихся задавить его. Если бы не ноющая боль, то он давно был дома, но адская боль избитого тела постоянно напоминала о себе, и он вынужден был идти медленно. Всё же он дошёл до родных мест, остановился и посмотрел в окно, там горел свет, значит мама всё равно ждёт его, она ждёт и будет ждать, что бы с ним не сделали, ведь она любит его как никто. И Сиплый пошёл, поднялся по грязным лестницам на свой четвёртый этаж и позвонил в дверь. Дверь ему открыла мать, со слезами на глазах и замученным видом, будто как-бы не издевались над ним люди, ей тоже доставался каждыу удар, приходящийся для сына:

 — Рома, сынок, где был, почему так поздно, времени много, мы же с отцом волнуемся. О Господи, что, что опять с тобой сделали, сволочи, ну когда же наконец они успокоятся, изверги проклятые, всё им неймётся.

На плачевные крики матери вышел из комнаты отец, он схватил жену за плечи и оттолкнул назад. Ему было трудно поверить в то, что у него такой сын, полная ему противоположность, он начал громко ругаться и брызгать слюной, вены на его шее повылазили наружу от ярости, и он кричал:

 — Чё ты стал, чмошник, время знаешь сколько, быстро в комнату, маменькин сын!

 — Как ты так смеешь говорить о ребёнке, это же твой сын!, — удивлялась мать.

 — А тебя кто спрашивал, тоже мне, мать Тереза, ненавижу блядь вас всех, чтоб вы сдохли, — вопил отец в гневе, затем плюнул на пол и пошёл спать, не в силах больше выносить такое.

Мать отвела сына в комнату и закрыла дверь. Она ничего не хотела у него спрашивать, ведь всё и так было ясно, она только обняла его покрепче и плакала, изливая свою вселенную скорбь, а слёзы её солёные капали на Сиплого, капали на его раны и побои, заживляя их как никакое другое лекарство в мире. А Сиплый молчал и думал, думал о том, как он ненавидит своего отца, допустившее такое, ненавидит свою мать, чересчур опекающую его, ненавидит весь мир в целом, зачем он здесь и кому от него хорошо, кому он нужен такой. А мать продолжала висеть на нём, плача и удивляясь накопленной в людях жестокости. А в небе загорались звёзды, и Сиплому казалось, что с каждой новой появившейся звездой, в мире кто-то родился, кто-то, кто скоро так же будет мучить его и желать ему зла. И вдруг он удивился количеству звёзд на небесной глади, и он понял, насколько жесток этот мир, потому что звёзды всё продолжали и продолжали зажигаться, и скоро ему опять будет больно, и всё что он сейчас хочет, так это чтобы никогда не наступило утро. Так почему же его желания никогда никого не интересуют? Ведь если никому ничего не надо, некому тебе помочь, значит ты не хозяин своей судьбы, ты позволишь ей преследовать тебя на всём жизненном пути, доверяя ей всё, более или менее важное для тебя. Но нет, он не такой, он является полным хозяином своей судьбы и не позволит ей больше опрокидывать себя, потому что он устал от этого, ему надоело. Свежий девственный воздух гладил его раны через открытое окно, Сиплый встал, резко оттолкнул мать в стену и выпрыгнул в окно. Его мать, увидя такое, не могла кричать и плакать, она лишь схватилась рукой за сердце, громко охнула, и повалилась на пол, распластавшись на нём...

А падал Сиплый не долго, около двух секунд. Но за эти две секунды ему вспомнилось всё, что когда-то с ним делали. Перед ним прокрутилась вся его жизнь, полная избиений и унижений его звериной сущности. Его осенило, он понял, что все 17 лет его жизни ему вдалбливали, что он собака, тварь дрожащая и он стал это дрожащей тварью. Почему же он поддался влиянию окружающих, почему? Да потому, что его сломила система, на которую все надеялись и уповали, она пережевала его, а теперь выплюнула... на асфальт. Он больше ничего не успел подумать, к нему в голову не лезли больше никакие мысли, потому что время его полёта, его две секунды уже кончились, и его черепная коробка разлеталась на куски. Его размазало по детски красиво, он поджал под себя ногу, как-будто спит. Вот так и закончилась его жизнь, не давшая Роме

Перепёлкину ничего хорошего, ничем не радовавшая и не баловавшая его, давая позволение лишь на исполнение его последнего желания: чтоб никогда не наступило утро. Оно для нег уже не наступит, никогда.

... Отец проснулся утром, посмотрел на окружающую обстановку и ужаснулся, затем вспомнил свои слова, которые произнёс перед тем как пойти спать и сошёл с ума...

Оценки доступны только для
зарегистрированных пользователей Sexytales

Зарегистрироваться в 1 клик

или войти

Добавить комментарий или обсудить на секс форуме

Последние сообщения на форуме

Последние рассказы автора

наверх