Воспитатель

Страница: 2 из 3

отвечал на вопросы близких и испытал немалое волнение, когда увидел мать девушки, вновь зашедшей к нам в гости.

Она рассказала, что несколько дней после порки Лика была как шелковая, но потом опять начала свои прежние выкрутасы. За учебу она так и не взялась и опять нахватала плохих отметок. Вывод напрашивался сам собой... радикальное средство следует применить снова.

На этот раз меня пригласили пообедать за общим столом, так что я мог чувствовать себя не просто воспитателем-экзекутором, но как бы членом семьи, принимающим участие в воспитании школьницы. И разговор за столом шел в основном о поведении Лики. Сама она сидела, почти не принимая участия в беседе, не глядя на своих родственников, выражая всем видом, как ей опостылели их наставления. Но в то же время она несколько раз внимательно взглядывала на меня. Обед закончился. Все поднялись из-за стола и вышли из комнаты. Я взял Лику за руку и повел на первый этаж. Она шла за мной с необыкновенной покорностью, я же показывал свою суровость и делал все неторопливо и внушительно.

На этот раз, пока я снимал ремень, Лика стояла одетая, и только когда орудие наказания было у меня в руке, я велел ей спустить джинсы. И тут Лика удивила меня снова... она отвернулась, сама стянула и трусики, не дожидаясь приказа, а затем стала передо мной на колени, низко опустив голову. Я стоял, расставив ноги, и Лика сунула мне свою голову прямо между ног. Сегодня я уже не сдерживался. Зажав ногами голову Лики, я хлестал ремнем по ее заду со всего размаху, и ягодицы быстро розовели от приливающей крови. Моя воспитанница вновь не пыталась вырваться, хотя громко и протяжно стонала, а затем начала кричать. Я понимал, что мне это ничем не грозит, и только усиливал удары — не помню, сколько их было на этот раз. Теперь я уже знал, что все пройдет гладко, и полностью отдался своему блаженству. Я секу молодую девушку, наказываю ее за дело, мне не надо скрываться, не надо упрашивать ее. Обстоятельства на моей стороне. И я все больше увеличивал паузы между взмахами ремня, растягивая удовольствие.

Несколько последних ударов я нанес уже пряжкой от ремня. Лика взвизгивала громче обычного, но не пыталась вырваться. Напротив, она как будто старалась сдерживать свои крики, чтобы экзекуция не закончилась слишком рано. Когда все кончилось, она встала и молча привела себя в порядок. Я заметил, что лицо ее сильно покраснело, но еще не знал твердо, приписать ли это стыду или возбуждению. К тому же меня отвлекало единственное, что причиняло мне досаду на протяжении всей экзекуции — это невозможность сдерживать свою эрекцию, так что мой член увеличился в размерах так, как только возможно. Поэтому я не присматривался к Лике, стремясь скрыть свои непедагогичные мысли и чувства... Прошло несколько недель. Экзекуции на первом этаже стали обыденным явлением. Я окончательно убедился в том, что Лика не только получает удовольствие от наказаний, мало того — что именно порка приносит ей ни с чем не сравнимую остроту ощущений. Похоже было, что вся ее сущность жаждет порки и ради нее она готова пожертвовать многими своими капризами. Чтобы не возбудить подозрений, я нарочно неохотно принимал просьбы провести воспитательную работу. В первые дни после наказания Лика вела себя очень хорошо, в школе занималась прилежно, но словно бы затем, чтобы через неделю или две недели выкинуть еще какую-нибудь пакость. Это еще больше убедило меня в том, что моя воспитанница просто напрашивается на порку, и что у нас с ней появилась маленькая тайна.

Мало-помалу наши сеансы, как я их называл про себя, родственницами Лики воспринимались уже без всякого смущения. Соответственно, и я без стеснения развил свою теорию. Я говорил, что у девочки затянулся переходный период, и что лишь строгие меры спасут ее от полной распущенности и моральной гибели. Следовательно, ее необходимо сечь не слишком часто, но сильно. Я встретил полное понимание и просьбу не пропускать ни одного ликиного проступка, с тем, чтобы воспитательный процесс развивался без перерывов.

Я объявил также, что наказание ремнем с пряжкой с той силой, с какой это необходимо для воздействия на Лику, может нанести ей травмы, а поэтому следует перейти на розги. Возражений не было ни со стороны родственниц, ни со стороны Лики, мало того — розги ей тоже больше нравились. Прутьев можно было собрать сколько угодно и на наших участках, и у реки, рядом с нашими домами. Для того, чтобы порка не проходила в походно-полевых условиях, мы договорились считать комнату, где я порол Лику, помещением для экзекуций, а посреди нее поставили деревянную скамью. Теперь Лика могла ложиться во весь рост, а я имел возможность даже привязывать ее за руки и за ноги. Впрочем, это было излишним — Лика ни разу не делала попытки взбунтоваться, и под самыми хлесткими ударами не делала попытки встать. Она кричала, визжала и извивалась, а иногда просила о пощаде или о передышке (первого я не давал никогда, второе — изредка), но не противилась тому, что я делаю с ней.

Постепенно установился такой порядок... я приходил к ним домой раз в неделю, выслушивал рассказ о поведении Лики, сам читал ей нотацию и затем мы вместе отправлялись в комнату для порки. Ее родные стали даже уходить из дому, чтобы меня во время исполнения долга ничего не отвлекало. Если провинность была чересчур ужасной, я выражал желание высечь Лику в тот же вечер, и со мной всегда соглашались. Я чувствовал, что за ее выходками стоит именно желание получить побыстрее и посильнее. Набедокурив, Лика с трудом сдерживалась, чтобы не прибежать ко мне раньше, чем придут ее родители, и не пригласить меня на порку. Меня восхищала возможность делать наказания разнообразными, в соответствии с тяжестью проступка (то есть по всем правилам педагогики). Как правило, Лика получала тридцать — пятьдесят не очень сильных ударов, но бывали и исключения. За грубость по отношению к старшим я порол ее особенно жестоко; несколько раз следы от розог оставались на ее полушариях по неделе и больше, а сразу после такой порки она не могла сидеть и даже пропускала из-за этого занятия в школе. Но поскольку розги действовали на нее благотворно, меня даже просили — с глазу на глаз — сечь сильнее. Я, конечно же, не мог отказать. Не менее интересно было назначать наказания и за мелкие провинности. Иногда, к примеру, я стегал ее по рукам прутьями или крапивой. А один раз поставил в угол на колени. Это ей очень понравилось, а еще больше — случай, когда перед тем, как лечь на скамью, она должна была выстоять в углу полчаса со спущенными трусиками и сложенными за спиной руками. После этого она всегда просила меня ставить ее в угол перед поркой, но я следил за тем, чтобы наказания не превращались в заказные, и делал только так, как мне нравилось. И Лика никогда не возражала мне, более того — моя строгость импонировала ее характеру. Глядя, как она по моему приказу обнажает свои самые интимные части тела, как поспешно, глядя мне в глаза и полуоткрыв рот, принимает унизительную позу, я не мог поверить, что передо мной та самая развязная девица, для которой не существовало ничего святого, которая ругала матом своих родных, издевалась над своими парнями и принимала наркотики. Может быть, именно это ей и требовалось с самого начала? Не знаю. Я не психолог и не сексолог, так что могу говорить лишь о том, что наблюдал собственными глазами.

Конечно, для такой испорченной девчонки было весьма естественным попытаться меня соблазнить. И несколько раз — что греха таить — мы занимались с ней сексом. Прежде всего она несколько раз попыталась сделать мне минет, но это было в те дни, когда ее родные еще не отлучались из дому, и я опасался, что нас застанут. Что, конечно, основательно подорвало бы доверие к моим педагогическим способностям, и даже могло бы стать основанием для какого-нибудь уголовного дела. К тому же Лика уже давно обжималась с парнями и — как я заметил по следам на ее руках — хотя бы ...  Читать дальше →

Показать комментарии
наверх