Плановый осмотр

Страница: 1 из 2

Медсестра, подкупленная мной (она постоянно находилась в коридоре и никогда не заглядывала в мой кабинет), услужливо распахнула дверь перед клиенткой, и я быстро сделал вид, что заполняю какие-то бумаги, — мне не хотелось торопить события, я любил разглядывать их начиная с ножек, затянутых в чулки и обутых в туфельки на высоком каблучке. Если посетительницей оказывалась дама не особенно приятного возраста и сложения, я обычно напускал на себя ледяное спокойствие, отрывисто повелевал раздеться, быстро осматривал, тщательно скрывая брезгливость, выписывал рецепты и давал рекомендации сухо, как настоящий специалист, отчего дамы, разумеется, таяли и рассказывали обо мне впоследствии своим подругам и дочерям своих подруг — а среди них частенько попадались те, которые вполне соответствовали моим требованиям.

На этот раз вид переступивших порог ног в белых туфлях-лодочках на невысоком каблучке меня удовлетворил, я позволил хмурому взгляду специалиста подняться выше, до округлых колен, наполовину прикрытых юбкой — отлично — затем еще выше, до талии, перехваченной узким белым пояском; ряд аккуратно застегнутых пуговок на блузке привел мой взгляд к мягким бугоркам, ложбинку между которыми украшал скромный серебряный кулончик, затем пришла пора последней откровенности — я увидел лицо, нежное, светлое, не изуродованное косметикой, белокурые волосы мягко падали на ее плечи, и вся она была такая восхитительно молочная, свежая, сладкая и юная, что я невольно потянул носом, пытаясь уловить аромат сливок и меда, исходящий от ее гибкого стройного тела.

Она робко улыбнулась — белые зубы, розовые ласковые губы.

 — Здравствуйте, господин доктор.

 — Добрый день, — хрипло сказал я, откашлялся и повторил: — Добрый день, мадемуазель.

Она опустила прелестные глаза, опушенные ресницами цвета темно-золотой пшеницы, и почти прошептала, замирая от робости:

 — Я на плановый осмотр: господин доктор.

 — Очень хорошо, — я сглотнул слюну и встал, в очередной раз порадовавшись, что на мне халат, скрадывающий то, что видеть раньше времени моей милой клиентке не пристало. — Прошу вас, проходите туда, — я указал на дверь в смотровую, — разденьтесь и наденьте рубашку, которую найдете на кушетке. Я пока заполню вашу карту. Как вас зовут?

 — Анна Борье, — отозвалась она из смотровой, я быстро записал это имя и напряг слух, пытаясь уловить шорох снимаемой одежды; мое терпение было вознаграждено легким шелестом спускаемой с бедер юбки и постукиванием об пол снятых туфель. После того, как я запинающимся голосом выспросил у прелестной пастушки Аннет дату ее рождения и жалобы (нет!), а мой член был тщательно задрапирован полами халата, я переступил порог смотровой.

Девушка сидела на кушетке в коротком зеленом халатике с завязками на спине, поджав молочно-белые ноги, и опустив голову (держу пари, она покраснела до самых ушей). Я подошел ближе — от нее действительно пахло чем-то очень свежим, сладким, заставляющим вспомнить летние месяцы, проведенные мной в небольшой деревеньке под Ниццей, нежный аромат только что принесенного со двора молока и полевых цветов, стоящих в стеклянном кувшине у кровати. Нетвердой ногой я нажал на педаль — спинка кушетки приподнялась, и пастушка Аннет оказалась в полусидячем положении; густые волосы почти скрывали от меня ее лицо, я видел только губы, их сводящий с ума розовый перламутровый изгиб.

 — Мадемуазель, пожалуйста, приспустите рубашку, я должен начать осмотр, — почти прошептал я, задыхаясь от невероятного безумного томления, и присел на кушетку, коснувшись напряженным бедром ее сливочно-белого бедра, окутанного еле заметным золотистым пушком — двадцать лет, двадцать нежных пронзительных лет, чистых, как самая первая утренняя роса. Да, доктор Жильбер — поэт:

Она, смущаясь, подняла на меня глаза, полные млечной синевы, завела руки за голову (мелькнул очаровательный рыжеватый пушок в мраморной раковине подмышек), расплела непослушными робкими пальцами завязки и позволила рубашке соскользнуть с белоснежных плеч, но тут же стыдливым жестом прикрыла грудь и снова отвернула лицо, закрасневшись.

 — Мадемуазель, — укоризненно улыбнувшись, проговорил я, пытаясь попутно восстановить ритм дыхания, — не нужно бояться и стесняться, я же врач: я не причиню вам вреда.

Врач, да, но — мужчина. Интересно, девственна ли моя прекрасная леди? Это мы выясним позже, но держу пари, что к ней еще никто всерьез не прикасался.

Взяв ее нежно, но твердо за кисти рук, я развел их в стороны, и руки бессильно упали по обе стороны ее распростертого на кушетке тела, словно две белые гибкие лианы, а зарево румянца проступило даже на верхней части ее великолепных, круглых, упругих грудей, увенчанных, как пишут романтически настроенные поэты, бутончиками небольших розовых сосков с аккуратными нежными ореолами — видимо, от холода и страха вздыбившихся твердыми бугорками, которые, должно быть, так приятны на ощупь. Мгновение я безмолвно любовался этой прекрасной крепкой белой грудью, мысленно приникая к ней губами и языком, предвкушая радость от прикосновения нежной кожи к моим нетерпеливым ладоням, и медлил, медлил, изнывая от щемящего чувства в паху и сладкого тяжкого нытья под ложечкой.

 — Не бойтесь, — еще раз прошептал я, она откинула голову и закрыла глаза, залившись румянцем; я отвел упавшие на грудь белокурые локоны и положил ладони по обе стороны нежных полушарий, слегка сдавил их — кулончик спрятался в ложбинке — затем стал ласково прощупывать пальцами, не касаясь сосков, изнемогая от желания, но борясь с ним во имя будущего, еще более восхитительного наслаждения.

 — Не больно, мадемуазель?

 — Нет: — прошептала она, не размыкая ресниц.

Я начал сжимать ее груди — теплые и душистые — крепче, массировать их, приподнимая снизу вверх, свел их вместе и стиснул в ладонях, заставив нежные и крепкие горошины сосков смотреть вверх, затем ослабил хватку и скользнул выше, накрывая пальцами сладкие соски, сжал их до ноющей томной боли, от которой Аннет испустила прерывистый вздох, но глаз по-прежнему не открыла, что давало мне возможность беспрепятственно любоваться ее лицом, пока мои руки изучали ее грудь со страстностью, никак не присущей настоящему специалисту. Попутно, разумеется, я выяснил, что никаких уплотнений нет, что по этой части моя клиенточка здорова, но не спешил выпускать из рук эти белые теплые полушария, поглаживая их, сжимая в ладонях, склонившись так низко, что, должно быть, Аннет почуяла мое горячее дыхание на своей коже. Легкие, почти незаметные прикосновения сменялись более уверенными, жесткими, не причиняющими, однако, никакой боли — здесь все было выверено до мелочей. Я сбивчивым шепотом попросил ее закинуть руки за голову, она покорно подчинилась как загипнотизированная, груди приподнялись, а соски, которым я не давал расслабиться, вызывающе уставились в потолок; я накрыл их руками и принялся поглаживать круговыми движениями, чувствуя твердость розовых горошин, упирающихся в соединение линий ума и жизни на моих ладонях, массировать, то сводя вместе эти сочные белоснежные упругие бугорки, то позволяя им распасться и опуститься в мои сложенные чашечкой ладони, наполняя их восхитительной тяжестью. Все это время Аннет лежала неподвижно, приоткрыв губы и дыша все более и более учащенно — я был уверен, что она не до конца осознает, что я ее просто-напросто завожу. Можно было уже сейчас склониться к ее лицу и впиться в этот розовый мягкий рот, проникнуть туда языком, вылизать небо и зубки, затем, осыпав поцелуями ее шею и плечи, скрытые матовым золотом волос, спуститься к грудям и зацеловать их до пурпурных следов на белой коже, зарыться лицом в ложбинку между ними: Но я медлил.

С неохотой выпустив из ...

 Читать дальше →
Показать комментарии
наверх