Настоящий спартанец

Страница: 3 из 22

но при ближайшем рассмотрении все варианты не выдерживали крики по причине своей фантастичности... В детдом меня будут сдавать... — думал Петька, — как же! Мешаю я им... всю жизнь мешаю, — горько думал Петька, глядя перед собой. И вдруг...

Вдруг — Петьку осенило: а если... да, именно так он и сделает! Сам уедет — самостоятельно! Если он «им» мешает и если «они» хотят от него избавиться — сдать его в детдом, то именно так нужно сделать, и он... он это сделает! Еще как сделает... и пусть... пусть они сами здесь живут — без него, без Петьки... ничего, они еще узнают... еще узнают! Я им не извращенец, и нечего меня обзывать, — подумал Петька, тиская пальцами полустоячий членик... и всё из-за этой дуры — толстожопой Лерки... вот и пусть... пусть на неё любуются-радуются! Толстожопая... и Мишка — друг закадычный... тоже — дурак: помассировать ему захотелось... ну, ничего... ничего! — в который раз мстительно прошептал Петька, и... он сам не заметил, как горе его вдруг исчезло, в один момент испарилось — у Петьки мигом подскочило настроение; мысль, спонтанно пришедшая в голову, так захватила Петьку, что он даже перестал играть с писюном... Оставалось продумать детали, но детали Петьку никогда не пугали...

На следующее утро Петька и Мишка прогуливались по перрону в ожидании электрички: Петька уезжал «на неопределенный срок» в гости к бабушке, и Мишка, самый лучший друг, его, Петьку, провожал... Собственно, это и была внезапно осенившая Петьку идея — уехать к бабке и таким образом «всем отомстить». Бабка жила далеко — в сопредельной области, и добираться до нее нужно было с пересадками аж на трех электричках, но на весенних каникулах Петька ездил в гости к бабке с отцом и с матерью — с тётей Лидой, и как добираться, он знал, — дорога его нисколько не пугала; наоборот — Петька чувствовал лёгкое нетерпение... Билет был куплен, и еще у Петьки деньги были в кармане, причем часть денег ему одолжил из своих накоплений Мишка, и одолжил он вовсе не потому, что был «соучастником извращения», а потому, что он, Мишка, был настоящим другом... Петька звал Мишку с собой: во-первых, «попутешествовать — посмотреть страну», а во-вторых, «пожить самостоятельно», но Мишка, взвесив все «за» и «против», благоразумно отказался, сказав:

 — Ага, ты не знаешь мою мать... , — на что Петька ему тут же вполне резонно возразил:

 — Это ты не знаешь моего отца... , — и оба они тяжело вздохнули...

Дома Петька оставил записку: «Ни хачу с Вами жить. Уъежжаю. Петя», при этом в семи словах Петька сделал четыре ошибки, зато местоимение «Вами» написал с большой буквы, что, как он считал, должно было придать его словам торжественную серьёзность и тем самым показать, что он, Петька, нисколько не шутит; а Мишке велел ни в коем случае — даже если его, Мишку, «будут пытать» — не говорить, куда он, Петька, поехал...

 — Пусть любуются на эту дуру... , — сказал Петька Мишке, имея в виду двоюродную сестру Леру.

 — А киска у неё ничего... я бы ей всунул, — Мишка, изображая человека бывалого, поцокал языком, и они оба весело рассмеялись...

В девять тринадцать подошла электричка — Петька и Мишка тут же скрепили расставание крепким мужским рукопожатием, Петька нырнул в тамбур вагона, и — в девять двадцать электричка, дёрнувшись, помчалась дальше...

С двумя пересадками, но без всяких приключений Петька добрался до бабкиного дома только к вечеру; бабка жила в районном центре — в большом, раскинувшемся на берегу реки селе, утопающем в пыльной зелени... Но когда Петька, уставший и голодный, вошел во двор и, уже предвидя радость встречи, прокричал:

 — Бабуля! Ты где? — его ждал не очень приятный сюрприз: вместо бабули на двери дома висел громадный замок, что означать могло лишь одно — встреча откладывается...

Петька поначалу даже чуть растерялся, но тут же вспомнил, что, когда они были весной, ключ от кухни-времянки бабка вешала на гвоздь, вбитый в стенку сарая, и, кинувшись туда, ключ там обнаружил; это совершенно меняло дело! Петька открыл кухню-времянку и перво-наперво заглянув в холодильник — в холодильнике были яйца, масло, сыр, стояло в банке молоко... ну, и чего он растерялся? На грядке Петька сорвал два молодых, в острых пупырышках огурца... хлеба в хлебнице не было, но магазин был рядом, буквально через дорогу — Петька сходил в магазин, купил на последние деньги батон... и через двадцать минут он уже ел яичницу, совершенно счастливый и очень даже довольный собой, — он, Петька, чувствовал себя полным хозяином своей собственной судьбы... Бабки не было, а между тем незаметно стемнело — и над селом опустилась ночь; в сарае Петька обнаружил раскладушку — ни простыней, ни подушки, ни какого-либо покрывала не было, и Петька, поставив раскладушку под яблоней, улёгся спать, не раздеваясь, — сон спеленал его в ту же минуту, едва он лёг... и проспал Петька до самого утра, не замёрзнув и ни разу не проснувшись... Утром бабка не появилась, и Петька позавтракал в одиночестве — с остатками батона попил молока, потом полил грядки с огурцами и помидорами, и еще — полил цветы в палисаднике, — к обеду все дела были переделаны, и Петька откровенно заскучал... О доме он совершенно не думал — в нём уже не горела «жажда мщения», и душа его не требовала сатисфакции, и вообще... вообще — Петька чувствовал себя «человеком мира». Зато о Мишке он вспоминал несколько раз — Мишки ему явно не хватало... К обеду Петька сообразил, что, прочитав записку вечером, отец, возможно, уже едет сюда — за ним, а это в Петькины планы никак не входило, и, наскоро вымыв сковородку и убрав в сарай раскладушку, он замкнул кухню-времянку, повесил ключ на гвоздь и заторопился на вокзал — у бабки оставаться было опасно...

Денег у Петьки не было, но это Петьку совсем не пугало и даже более того — не очень огорчало; отсутствие денег было неглавным. В их классе учился пацан, который уже трижды сбегал из дома, и этот пацан рассказывал, как можно «путешествовать без денег». Главное, рассказывал пацан, делать «жалобные глаза»... и Петька, перед тем как от бабки уходить, перед зеркалом потренировался — «жалобными глазами» себя порассматривал; у Петьки было чистое симпатичное лицо, большие, обрамлённые пушистыми ресницами глаза и словно припухшие — сочные — губы, при этом над верхней губой, по краям, уже можно было рассмотреть еще редкий и тонкий, но уже заметный пушок... блин, усы скоро вырастут, а они меня порют, как маленького, — думал Петька, делая перед зеркалом «жалобные глаза»...

И вот — он снова был на вокзале... Ехать дальше, то есть дальше от дома, Петька не решился, но и домой возвращаться он не хотел — и потому решил сделать так: поехать по направлению к дому, но сойти на одну-две остановки раньше... а там — будет видно; это показалось Петьке самым оптимальным вариантом. На перроне было всего несколько человек, и Петька, стараясь не привлекать к себе внимания, сел на скамейку в ожидании «попутного поезда» с добрыми проводниками... и только сев на скамейку, он обратил внимание на воинский эшелон, стоявший на дальнем — третьем — пути.

Судя по тепловозу, эшелон должен был идти как раз в ту сторону, куда нужно было ехать Петьке, и Петька решил попытать счастье — напроситься в попутчики к солдатам; из двух вагонов, расположенных в голове поезда, над Петькой весело посмеялись, когда он предложил себя в качестве попутчика, зато у третьего вагона — последнего, заключающего длинный состав — белозубый солдатик, выслушав Петьку, спросил у кого-то, оглянувшись назад:

 — Слышь, Паша... здесь пацанчик... симпатичный такой... просится в попутчики. Возьмём?

Через секунду в дверном ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх