Слесаря - 1984

Страница: 3 из 5

Мастер кокетливо погладил мне брюхо:

 — Молодцом, Андреич!

Я чуть было не дал ему в морду, но, впрочем, передумал. Тем белее, что новые, прежде не испытанные ощущения, показались мне довольно своеобразными. «Ночная смена...» — подумал я. Завод нравился мне все больше. Полумертвая ПТУшница валялась на полу, постанывая и поглаживая груди. Сверху на нее водрузилась Вафля. Девицы взасос целовались; при этом Вафля успевала надрачивать свою неутолённую пизду. Тесная юбка едва приоткрыла густую щётку волос. Лоно Вафли было распалено. Несмотря на то, что член был словно вареный, я решил-таки помочь ей и, развернув слипшиеся от выделений губки девицы, с трудом заправил свою сосиску в ее влагалище. Вафля доверчиво распласталась подо мной, я нежно сношал девушку, с удовлетворением ощущая, как мой болван вновь обретает мощь... В конце концов я доскрёбся до её матки и длинными точками излился в нее. Девушка тонко вздохнула, принимая в себя долгожданную жидкость.

 — Обожаю блядей! — выдохнул я, покусывая ее душистую шею.

 — Уважаю мудил! — парировала Вафля. Расхохотавшись, мы разъединились.

 — Толик! — из глубины цеха появился Аркадий. Он был обнажён и бледен, — тьфу, чего ты тут застрял? — Аркадий утирал пот.

 — Да вот... Гимнастикой занимались!..

 — Ага? Труппа под руководством Степана Петровича... Связался ж ты, Толик, с гомиками-педрилами!

 — Не педрилами, Аркадий, а бисексуалами! — гордо произнес мастер, качавшийся на стуле. Он курил и лицо старика было счастливым. Аркадий ухмыльнулся:

 — Эти «гомобисексуалисты» своего не упустят. С ними расслабляться не-льзя! — он взглянул на меня с хитринкой, — что грустишь, старина? По всему видать, девочек у нас в бригаде не осталось? Степан Петрович подмигнул мне.

Я развел руками.

 — Да! — Аркадий картинно вздохнул, — девочек болыше нет, но любовь все равно умирает последней! В принципе, все это меня даже радует! Между прочим мы с Шуриком тут тоже покуролесили. Дамочку одну оприходовали, Наташу из сборочного... — Аркадий вознёс руки к небу, — дамочка, ты и — хуй! Й Это вам, господа, не греческий паровозик, это — эстетика!

 — Эстет хуев! — Витьки был сердит. Он крепко почесал воздушный шар на груди.

«Мы опускаемся!» — прочитал я в который раз.

 — Витька, ты впускаешься!

 — Я опускаюсь, когда меня опускают, но зато когда я опускаю, то поднимаюсь, — он тупо задумался, — главное, балласт вовремя скинутьЙ в жопу поморщинистей!

Настал черед обидеться Владимиру Иванычу:

 — Я бы тебе, Витька, и не дал! Ты просто момент выбрал, если б момент не выбрал, с хреном бы ты остался!

Правильно Аркадий брешет — с вами, пидаразами, расслабляться нельзя!

 — Да хватит вам, козлоёбы! — донёсся с пола мальчишеский альток Вафли: айда лучше на дамочку из сборочного поглазеем. Дамочки, они вреде ириски: и сосёшь её, и лижешь — со всех сторон сладенькая.

Вафля игриво лизнула носик дремлющей ПТУшницы.

 — Лады, мужики! — Аркадий поднялся и мощно, аж пёрднул, потянулся, — дело говорит баба-дура, айда дамочку выручать! Вампир ее там нас-мерть заебет!

 — Заебет... — равнодушно согласился мастер, — так, на то и Вампир.

... Тут только я сумел отдышаться и оглядеться. «Ночная» кипела вовсю. По коридорам из цеха в цех носились голые белые люди, они хватали друг друга, прижимались друг к другу, лизали и мастурбировали, строили друг из друга замысловатые пирамиды; потом всё это рассыпалось; искажённые страстью лица выглядывали из полумрака.

 — М-м-мЙ! — из темноты вырывался короткий стон. Вслед за ним смешанное душное дыхание двух организмов заполняло далёкое пространство. Пахло потом. Всюду на полах сияли лужицы — человеческие выделения смешанные машинным маслом и металлическим запахом оборудования создавали неповторимый аромат «ночной»... — ... Аркадий! Куда ты меня тащишь? — мы двигались по коридору. По моим представлениям коридор выходил к полигону, то есть на улицу.

 — А как же твоя дамочка с Вампиром?

 — Толик... — от бега Аркадий захлебывался: давай скорее... Уже, кажется четвертый час... Самое главнее будет здесь...

Распахнув оцинкованные двери мы вылетели на полигон. Циклопическая забетонированная площадь была ярко освещена — с четырех углов падали лучи прожекторов, противоестественно бледны казались люди, громадная и тяжелая их масса, тестообразно выплывающая изо всех щелей. Тяжелые, промасленные робы, форменные халаты, строгие костюмы администрации — люди двигались и мне казалось, что движение их определенно — по прошествии десяти минут толпа превратилась в стройные колонны, подковой охватившие площадь. Снаружи располагались два ряда здоровых рабочих, вооруженных монтировками и отвертками.

 — Охрана?

Аркадий кивнул:

 — Конечно! Мало ли, какая сволочь на огонёк заглянет... Объект-то секретный! — ухмыльнувшись, Аркадий махнул рукой к противоположному концу полигона.

Оттуда, из чёрной дыры сварочного цеха доносился все белее грозный шум — не разобрать было, те ли пение, то ли вой оглашали воздух, заставляя людей напряженно вглядываться во мглу...

 — Что это за бред?! — я спросил это тихо, словно боясь нарушить общее напряжение; я спросил это так тихо, что...

Аркадий даже не расслышал меня. Взгляд его был устремлен вместе с тысячам других взглядов в одну точку.

 — «Самовар...» — угадывал я по движениям губ. Признаюсь, мошонку мою подтянуло к животу, когда я различил прецессию медленно выплывающую из темноты. Люди в оранжевых фуфайках пели: зловещие, мутные слева, подчиненные прихотливой музыке эхом лязгали в окнах цехов — «Р-р-ре-во-лю-ци-я-я-я! Это бы-ы-ло в воскресе-е-е-нье...». Я не заметил сразу того, что скрывалась в толпе певцов. Там жилистые руки держали носился на которых покоилось исполинское тело, едва ли могущее принадлежать человеку. Не это был человек... Он показался мне страшен: все его конечности отсутствовали — и руки, и ноги были «отхвачены» под корень, над мешковатой тушей дыбилась седая косматая голова. Свет прожекторов ударил в нее — и я вздрогнул.

 — Аркадий!... — рожа монстра казалось мне знакомой.

 — Да, да... — Аркадий хрипло хохотнул: это Готлиб... Старик — помнишь, на проходной сидит? Сегодня будут жертвы... Это нас порадует!

Люди в фуфайках запалили дратву на черенках, вымоченную в кузбасслаке — факелы. Погасли прожектора и пре-цессия замерла.

 — Бля-я-я!... — зарычал, заворочался человек на носилках и, казалось, вся страсть, похоть толпы отразилась в этом сдавленном выдохе.

Два электрика споро тянули к носилкам электрические кабели. Рядом с инвалидом располагался высокий сутулый человек в спецовке маляра.

 — Кто это?

 — Да сын его, Колюня... С лета устроился на работу. Ты гляди лучше, сейчас не до базара, — Аркадий весь был устремлен к странному действу, разыгрывающемуся на полигоне.

Инвалид кивнул. Маляр перекрестился и сдёрнул мешковину, стягивающую тело монстра. Словно жердь поднялась вслед за покровом — фаллос толщиной в руку достигал полуметра длины, на конце он был раздвоен! Инвалид не нагибаясь облизнул своё орудие. В свете факелов оно казалось было раскалено — кровавые головки змеиными языками высовывались из крайней плоти, корень был массивен и груб.

 — Бл-я-я-а-а-а?!! — Пасть инвалида раскрылась, осязаемое зловоние наполнило воздух ноябрьской ночи. Долгий, как плач. призывный вопль ...  Читать дальше →

Показать комментарии
наверх