Ягода-Малина

Страница: 8 из 13

Федька Наймушин неумело поцеловал её в пупок. Вот тогда-то она и повзрослела. Схватила дурачка за голову:

 — Да не так же! Здесь! Языком!

И голос как-то вдруг изменился. И почувствовала внутри дикую бабью силу. Что-то отчаянно пульсирует внутри черными дырами, ударяя в виски болью, сдавливающей сердце. Глаза горят, и мысли в своей чехарде, запрыгивают одна на другую, громоздятся беспокойной кучей; а в голове что-то схожее с безумием. «К чёрту Федьку! К чёрту! Домой! Домой, туда где ебутся родители, как в медовый месяц, и засыпают, пьяные и счастливые. И тогда наступает её время. Вот он! Хуй! Поначалу маленький, словно гусеница, но от её прикосновений делающийся большим и твёрдым». Она берёт его в рот, и словно падает в неведомый омут, где нет ни времени, ни пространства. Отрезок времени теряет свою длительность. При желании он может длиться вечно. Вот только со слезами на глазах она понимает, насколько скоротечно счастье. Ибо хуй напрягся, и брызнул фонтаном вырвавшейся из него белой липкой жидкости. Она закашлялась и, вынув исходящий белым соком хуй изо рта, додрачила его кулачком: еще несколько крупных капель прыгнули ей на лицо, а с губ на подбородок и на грудь спускался густой, блестящий на свету ручеек спермы... Она лежала без движения, и, не моргая, глядела на отцовский хуй.

 — Родной, родной, родной...

Водила по нему пальчиком, гладила, как котёнка... Жить без хуя теперь и невозможно. Она пробовала. Что-то безумное, отчаянное. В первый же день охватывает паника, любая мысль несёт воспоминанием. И тут же вспыхивает отчаяние. Теряется чувство настоящего. Выпадаешь из времени. Как же это больно — черной ночью, вслушиваться в грузовики и комариный писк. Ненавидишь эту жизнь. Мечтаешь о хуе, коснуться его губами, целовать, ласкать, до тошноты, до умопомрачения, до полусмерти. Не можешь заснуть, сидишь в своей кровати и дрожишь от желания. Чувствуя, как растет что-то внутри и изменяется. Измученная третьей бессонной ночью, наконец, проваливаешься в сон без сновидений. Открываешь резко глаза в панике. «Мой хуй! Мой!» И в два прыжка оказываешься у него. Во рту пересыхает. Стоп. Не надо нервничать. Не надо паниковать. Вот он, в десяти сантиметрах от тебя. Как бьется сердце! Медленно переходишь к боязливому действию языка, ловишь носом терпкий запах, прикасаешься лёгким движением губ, мимикой морского легкого бриза.

 — Оооо-ооооооо! Я хочу больше, чем просто сосать! Войди в меня, папа!..

Отец, пьяный, но понемногу начинает трезветь. В глазах оживает жизнь, глаза начинают метаться из стороны в сторону. Дёргаются веки. Трепещут в предчувствии пальцы. Он вздрагивает от какого-то шёпота: войди, войди в меня! Становится тревожно, и, наверное, страшно. Тошнит и бьется в груди сердце.

 — Илька?! Нет. Нет! Томка?!

И он видит её руки, видит её сумасшедшие глаза. И эти чёрные глаза глядят на него. Пьяный и растерянный, он пытается что-то тихо сказать:

 — Ты... ты что??!!

И она плачет. Нет, это не реальность, этого и быть на свете не может. Он уже всё понял, и, не отрываясь, следил за каждым оттенком её плачущего лица. О, как же были волнительно бесшумны движения её губ, эти раскинутые по постели ножки, эти вздрагивающие от плача грудки! Рядом храпела Ильхама, тикали часы, а в его объятиях была голая дочь. Но он сдержался. Лишь погладил плечико. Она подняла на него вопросительные глаза. И всё поняла. На его молчание в ее глазах промелькнула печаль, но на губах ее появилась виноватая улыбка. Всё.

 — Я люблю, — и не в силах договорить, её тело свело судорогой.

Как в кошачьей смерти... Ах, эти ненужные красные пятна на щеках, застрявшие слова в гортани. Она не думала о завтрашнем дне. Да и завтра не было, было лишь сегодня, был дядя Егор, его ласки и поцелуи. Она горела от этого, вздрагивая как от озноба. Егор вошёл в неё, и она потеряла сознание. От боли. От долгого, томительного ожидания. От охватившего чувства, наслаждение ли, полёт, что охватили всю целиком. Хотелось ещё. Чтобы там, внизу живота, ныло, болело, зудело и разливалось сладостью неимоверной, постоянно. Там, в сплетении ног, рождалась гроза. И она кончила, умирая и возрождаясь... Вспомнил Егор Зинку, Славку да Томку, расчувствовался, и взор его вновь обратился к Белле. Стоит в трусиках, маленькая красавица. Да и попки-то, считай, нет, зато как она аппетитно смотрится в этих трусиках! А ножки? Маленькие, худенькие, но мягкие ровно шёлк. Ах, ягода-малина! Егор обнял девочку и притянул к себе за цыплячьи плечики. Её крохотные сисечки оказались у его лица. Левой рукой Егор жадно притягивал Беллу за талию, а его правую руку она почувствовала на бедре, жаркая, мягкая ладонь осторожно скользнула вверх. Егор что-то горячо шептал ей в шею, его ладонь двигалась вверх-вниз, скользила по трусикам, поглаживала ножки. Егор закипел, и девочка почувствовала это. Она уже не могла контролировать свои ощущения, затуманивающая сознание нега переместилась по животу вниз, где пульсировала толчками кровь, и она чувствовала острое ощущение, распирающее бёдра. Егор поцеловал мочку маленького ушка, убрав губами мешающий локон. Поцелуи становились все продолжительнее, ему нравились розовые окружности вокруг напрягшихся сосочков, упрямо торчавших из кончиков крохотных грудок. Волнующее поглаживание этих маленьких прелестей подталкивало девочку прижиматься к нему, сжимая ладошками его тело. Тонкие стройные ножки Беллы заметно подрагивали, детские колени слегка разошлись. Его рука между тем разводила колени ещё шире, скользя по трусикам и выдававшему жаркое дыхание животику, потом назад к бёдрам, задерживаясь в самом низу, там, где обычно сходятся ножки. Но сейчас они, наоборот, были разведены, и горячая ладонь ощупывала пизду под тканью трусиков, чувствуя появившиеся встречные движения холмика девочки. Вот пальцы чуть-чуть отодвинули ткань и погладили краешек с раскрывшейся складочкой, затем проникли под резиночку, продолжая движение дальше вниз. Наконец, пальцы дотянулись до расщелинки и погладили вершинку складочки, до изнеможения приятно задерживаясь на малюсенькой горошинке. Тут она почувствовала его руки на своей попке, которую он слегка приподнял. Трикотажные трусики, плотно обтягивающие бугорок между ножек,

под руками Егора стали съезжать вниз. Он сильно сжал нежную промежность, заставляя девочку вскрикнуть от боли и наслаждения. Потом резко взял девочку подмышки, приподнял, сел на стул и начал насаживать её на свой хуй. Белла максимально развела в стороны ноги, приготовившись опуститься на качающуюся под ней дубину. Егор осторожно стал опускать на неё лёгкое детское тельце. Здоровая шишка коснулась нежных розовых лепесточков. Белла тут же раздвинула маленькими пальчиками пухлые складочки, и залупа медленно стала входить в тесное детское влагалище, всё больше раздвигая эластичную ткань. Хуй, почувствовав тугую горячую хватку маленькой пизды, постепенно исчезал в сочной мякоти детского чрева, сминая нежные ткани внутренних органов. Губки расступились под натиском его плоти и плотно обхватили твёрдый ствол. Егор чувствовал, как стенки пизды плотно облегают хуй; чувствовал нежное напряжение всасывания. Теперь сильнее, ещё сильнее... Белла, сидя верхом на коленях, одновременно подпрыгивала и совершала волнообразные движения узкими детскими бёдрами. Чем дольше скакала девочка на хуе Егора, тем её движения становились быстрее и торопливее. И Егор участил и усилил движения.

 — С ума ты спятил, Егорша. Спускай скорей, да не в неё! А то помрёт ведь!

 — Полно чепуху... нести!... Ааххх, хорошо!... Ебаться-то как с ней сладкоооо-ооо!

 — Не пустяшное дело говорю, Егорша! Вон, и глаза у неё уже закатываются!

Тело девочки пробили конвульсивные толчки, она хрипела и глухо мычала. Но Егор и не собирался останавливаться. Обхватив руками ее маленькое тельце, он начал со зверской силой трахать её плотную узкую пизду....  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх