Из серии «Подлецы». Красивая девочка Рита

Страница: 2 из 3

девушка. Борисыч что-то бубнит.

 — Так, все! Пусти, немедленно!

Бедняга! Плохо она знает человека, с которым, на ночь глядя, рискнула пойти в рощу на окраине города пить вино. В тоне ее слышалось: «ты подлец, позволил себе непозволительное, я немедленно ухожу и больше тебя не знаю!» Борисыч продолжал бубнить, но отпускать жертву и не думал. Шуровал рукой. В полумраке белели обнаженные ноги Риты. Платье — ее красивое, белое платье — он задрал, как ненужную, привычно мешающую, вещь.

 — Да ты что?! Пусти!! — в тоне все еще возмущение, но уже с нотками страха.

Девочка начала догадываться, что этот, навалившийся на нее человек, с маленькими, масляными глазками, просто так не отпустит. Не отпустит! А что? Что сделает? Неужели?... Нет, не возможно! Этого же не может быть! Это бывает только с другими! Со мной — не может... Девочка привыкла, что ее всегда слушались. Она была красивая, стройная, капризная леди. И стоило ей чуть-чуть изменить тон, как джентльмены, окружавшие ее, становились послушными. Но этот!... Да, она именно сейчас она поняла, что не все мужчины — джентльмены. Что есть и такие, на которых ее грозный, безапелляционный тон не подействует. Просто не может подействовать. Они будут смеяться, скалиться, может, отшучиваться, или откровенно издеваться над ее интонациями, но не отступятся. А значит?... Значит... это случится. Сейчас. В темном парке, на траве, после стакана дрянного вина, с почти незнакомым поганым человечишкой!..

 — Ну, пусти... — взмолилась Рита, — ну, пожалуйста, пусти!

Я смотрел. Был бы я Жаном Марэ — подбежал бы и отбросил насильника, а даме подал ручку и учтиво проводил до кареты. Ален Делон хорошо поставленным ударом заехал бы насильнику в челюсть, затем, хмуря, точенные брови на прекрасном, мужественном лице, подал бы даме ручку... А я — смотрел, затаив дыхание. Подлец я? Конечно. И, наверное, не меньше, чем тот, кто насилует. Что ж, подлость и предательство всегда было окутано для меня романтической дымкой. Да только ли для меня? Джон Сильвер — бессмертный персонаж великого Стивенсона — был... кто? Конечно же — пират, подлец, убийца, подонок!... Но ведь... какой молодец! Умница!"В флибустьерском дальнем синем море... « — какого черта распевают эту песню, прославляя подлецов и грязных убийц?! Какого черта Коган написал эти стихи?"На судне бунт, над нами чайки реют!» Или: «но нам сказал спокойно капитан — еще не вечер... «. Высоцкий тоже любил пиратов — убийц, подлецов, злодеев? Ну да, ну да — все, кто распевает, читает о пиратах — стыдливо отбрасывают их мерзость и низость. Романтика! Море, простор, штормы! А убийства?! А глотку перерезать — это как? Или ахилловы сухожилия — и выбросить за борт на корм акулам? Ах, мы этого не видим... И, черт побери, Стивенсон показал джентльменов — доктора Ливси, сквайра Трелони, капитана такими скучными, пыльными, до тошноты правильными, что становится муторно! Другое дело — Сильвер! Умница, силач, убийца, подлец, многократно предававший все и вся — это персонаж! Так что, господа, не судите строго подлеца, с учащенным дыханием наблюдавшего процесс изнасилования!

 — Ну, Витенька, ну пусти... пожалуйста, — Рита молила уже почти со слезами. Борисыч шуровал рукой у нее между ног. Стягивал трусики.

 — Ну, у меня же парень есть! Зачем мне это надо? Пусти!

 — Ты че, девочка что ли? — донесся, наконец, голос друга.

 — Да, да! Пусти! Пожалуйста!

Последняя надежда — если она еще оставалась — пожалеет, не станет нарушать девственность, не станет поганить парню, который ее так любит. Который не предполагает даже, что его Рита способна, очертя голову, отправиться в парк с кем попало.

 — Да какая!... Вот... — локоть Борисыча совершает возвратно-поступательные движения. Понятно, где сейчас его пальцы.

К тому времени достаточно стемнело, и я счел возможным переместиться ближе. Гораздо ближе. Теперь от копошащейся на траве парочки меня отделял только небольшой, чахлый кустик.

 — Ну, не надо... Ну... Не надо... — теперь она по настоящему плачет, поняв, что все напрасно — мольбы, уговоры, попытка пробудить жалость... Все напрасно. Он сейчас сделает ЭТО. И ничто — НИЧТО ему не помешает!

Борисыч лежит уже между ног Риты. До этого он навалился сбоку, подмышкой примяв ее одну руку, и схватив вторую железной хваткой. Он использовал в борьбе одну руку — вторая оставалась свободна для... Ясно для чего. Второй рукой он задирал платье, стягивал трусики, мял, покрытый нежным светлым пушком, лобок, стаскивал, наконец, с себя брюки и трусы, оголяя зад и вываливая своего монстра. И вот он уже — с голым, белеющим в полутьме задом — полностью лежит на девушке, коленями раскинув ей ноги, тычась дубиной в промежность... Интересно — ее киска — была она влажной или нет? Или же он пытался протолкнуть насухую? Слюной он точно руку не смазывал... Значит? Возбудилась девушка Рита под насильником? Забегая вперед, скажу, что она действительно оказалась девушкой — слоновьи яйца Борисыча были все в крови.

 — Убери руку! — сипит он ей в ухо, выдергивая ее тонкую ручку из-под своего живота.

 — Не надо... не надо... не надо...

 — Убери руку!

 — Не надо...

Небольшая возня и — слышу характерный выдох с сопением. Именно так сопит Борисыч, когда попадет, вставит, ощутит свою плоть внутри чужого, теплого тела. Бывало, мы снимали одну женщину на двоих — когда были уверены в ее развратном характере. Это гораздо интереснее. Секс втроем, группенсекс, групповуха, свальный грех! Один работает, второй смотрит и возбуждается. Тут же сменяет, кончившего друга. Женщины были довольны. Так вот, наблюдая и набираясь сил для нового рывка, я замечал тот характерный сопливый, сиплый выдох. Это всегда означало только одно — член Борисыча забрался внутрь женского тела. Потом следовали фрикции — вначале спокойные, медленные, затем быстрее, еще быстрее, амплитуда увеличивалась, морда сморщивалась, будто лимон разжевав, темп возрастал до неимоверного, хрипы Виктора, стоны или крики женщины, превращение тела в тугой комок и — разрядка. Мощная струя ударяла в матку, добавляя распаленной женщине еще одну порцию тепла. После чего она, расслабленная, разомлевшая, с неуспевшими сомкнуться сопливыми половыми губами, переходила мне. Затем, опять ему. Опять мне. Ему — мне, ему — мне. Я обожал быть вторым! Но иногда приходилось быть и первым — это зависело от симпатий женщины. К кому она ластилась — тому и начинать. Разогревать женщину, заводить... Неинтересно. Гораздо интереснее упасть на размякшее, готовое к дальнейшему совокуплению тело, жаждущее его, ждущее. Почувствовать членом горячую, раскрытую пещерку, такую желанную, приветливую, накачанную до предела горячей спермой, хлюпающей при каждом новом толчке. Конечно, после Борисычевой дубины, ощущения были немного не те... Не целочку нарушить, когда головка члена, с трудом растягивая, а затем и надрывая тонкую пленку, вдруг окунается в кипяток, где охватывает ее, не пуская дальше, нежелающее раскрываться девичье естество. И первые фрикции еще немного надрывают плеву, и девушка — нет, уже женщина — изгибается и стонет, прислушиваясь к этим новым — убийственно новым — ощущениям, затем покорно замирает, ожидая дальнейшего продвижения. И член, единым рывком преодолевая препятствие, проникает в самые глубины, оставляя на основании мазки крови, и пляшет там, внутри, в потаенной, заветной глубине бешеный танец победы! Да, первым быть тоже хорошо. Но именно — первым во всех отношениях. А не тогда, когда похотливая самочка, раскидывает ножки, ожидая, когда же ей доставят удовольствие....  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх