Инцест

Страница: 1 из 7

Мы лежали под двумя огромными, вековыми кедрами, через густые кроны которых не пробивалось ни одного луча яркого летнего солнца. От высыхающего мха поднималось лёгкое, едва заметное марево. Белки, не обращая на нас внимания, грызли орешки, и сбрасывали на наши головы зелёную скорлупу ещё не созревших плодов. Под ветхим, деревянным, без холмика, крестом — импровизированный стол. На видавшем виды вещевом мешке — водка, сыр, колбаса, огурцы, помидоры, хлеб. Пили, не чокаясь: явно, кого-то поминали. Мы уже заканчивали первую бутылку, но мой визави всё молчал и молчал. Молчал и я. Да первозданная природа этого заброшенного уголка природы и не располагала к весёлой болтовне: угрюмые кедры, заросшая кустарником поляна, которую, за отсутствием тропы, мы еле-еле нашли, разрушенный временем дом с упавшей внутрь него крышей, почерневший, истлевший крест... Меня заманили сюда обещанием рассказать интересную историю и я, зная обычаи коренных сибиряков, не торопил, не задавал вопросов, молчал и ждал... Наконец, моего спутника прорвало, и он начал рассказ.

2

Он так явственно услышал этот голос, что от неожиданности его забил озноб. Кругом было полно народа, люди разговаривали, шумели, смеялись, пели, плясали, кричали, дурачились, кто, как мог, одни играли в мяч, другие с визгом гонялись друг за другом, пытаясь передать «латку», третьи никак не могли оторваться от импровизированного стола, без устали уничтожая спиртные и съестные припасы. Это был самый обыкновенный деревенский уик-энд тех застойных беззаботных времён. Воздух был наполнен ароматом цветущих садов, жужжанием пчёл, пением птиц, шумом и гамом людей, но вся эта какофония звуков была для них тишиной, не способной нарушить покой и умиротворение, ибо в этой невообразимой какофонии он отчётливо услышал единственную, исходящую от неё фразу:

«Боже, какой прелестный мальчик. Как я его хочу!»

Чтобы в их деревне, с её патриархальными устоями, среди огромной массы людей, девушка вот так, во всеуслышание, заявила о своём самом заветном желании — это был нонсенс! И, тем не менее, шокирован он был не этим. Он явственно ощутил, что слова девушки относятся именно к нему, что она не произнесла их вслух, а исторгла из себя каким-то невообразимым способом, так, что никто из стоящих рядом людей их не услышал, они дошли лишь до его сознания, и, ещё не обернувшись на этот голос, он представил её в своём воображении, юную, стройную, красивую, в коротеньком, намного выше колен, цветастом сарафанчике... Но почему — красивую? И ноги тонкие, и коленки острые, и сарафанчик ситцевый, ровно лежащий на плоских, с едва проступающими комочками сосков, грудях. Он видел её сотни раз, встречался с ней ежедневно, каждый раз равнодушно проходя мимо, не обращая на неё внимания, не замечая её красоты. Что должно было произойти, чтобы он вдруг разглядел в ней красавицу? Среднего роста, серые глазки, рыжие волосы, длинные, висящие как плети, руки, едва тронутое ранним весенним загаром веснушчатое лицо... Всё, как у всех подростков... Но она была красива! Ага, вот что... Его заинтриговали её необычные слова...

«Боже, какой прелестный мальчик».

И даже не это, а...

«Как я его хочу...»

Нет, скорее всего, то, что они не были произнесены вслух, а переданы ему издалека мысленно, через окружающий их шум и гам, и он также мысленно ей ответил:

«Ты тоже прелестна и я тоже тебя хочу».

Но окончательно он потерял голову тогда, когда, услышав её ответ:

«Так что же мы медлим, пойдём скорее в лес, на НАШУ поляну».

Он так явственно представил и тропинку, ведущую по заросшему будяками полю к лесу, и сам лес, внезапно, как стена, начинающийся сразу за полем, и заросшую высокой душистой травой, вдруг ставшую НАШЕЙ, поляну, на которой, он это точно знал, никогда прежде не был — что испугался своего видения, и его охватило недоброе предчувствие. Но ноги, против его воли, уже влекли его за этой серой, невзрачной, ещё не созревшей до женщины девочкой, враз ставшей для него неописуемой красавицей, самой прекрасной из всех красавиц.

Толпа продолжала веселиться, никто не обращал на них внимания, никто ничего не слышал, не видел. Да и что можно было слышать, если они не проронили ни одного слова! Он догнал её, взял за руку, и они пошли по скошенной траве к лесу, не обращая внимания на вдруг притихшую, наблюдающую за ними толпу, ничего не слыша, ни единым словом не нарушая прелести витающей вокруг тишины.

Поле закончилось также внезапно, как начался лес, с изрядно обгоревшими деревьями. Только сейчас он вспомнил, что несколько лет назад здесь был пожар, чтобы остановить его, по лесу прорубили просеку, позже обгорелые пни выкорчевали, вот почему лес имеет теперь такую чёткую границу с полем, никакого молодняка, поле — и сразу огромные, стройные, выросшие в тени, деревья: они даже и теперь ещё не искривили свои стволы, и не распростёрли ветви к солнцу.

«Я даже не знаю её имени», — подумал он, и тут же в его сознании возникло красивое, звучное имя — Александра.

«Странно, что у нас одинаковые имена», — подумал он, и почувствовал её ответ:

«Ничего странного, просто мы две половинки одного целого, у нас одна душа, мы созданы друг для друга, потому и имена у нас одинаковые, и судьбы у нас одинаковые».

«Но почему же мы не встретились раньше?» — возник в его сознании вопрос, и Александра мысленно ответила:

«Потому, что только сегодня мне исполнилось шестнадцать лет»

«А мне — восемнадцать», — хотел сказать Александр, но не успел раскрыть уста, как в его сознании появился её ответ:

«Я знаю. Мне сегодня было откровение свыше».

По узкой лесной тропинке они прошли на небольшую, ярко освещённую солнцем, поляну, по краям засаженную пряно пахнущей цветущей сиренью и Александр подумал, что давным-давно, в далёком детстве, он, кажется, уже видел эту поляну, чувствовал знакомый запах сирени, слышал шум качающихся из стороны в сторону огромных сосен.

«Это я здесь бывала не раз, — вторглась в его мысли Александра. — Ты здесь впервые, а знаешь потому, что я тебе пол часа назад о ней рассказала».

Они стояли друг против друга в центре поляны. Александра расстегнула пуговицы его рубашки, сняла её, бросила на траву. Рядом — майку. Затем расстегнула ремень, спустила брюки. Александр поднял одну ногу, вторую, остался в плавках. Она и их стащила с него, бросила в густую траву. Ни на минуту не задумавшись, без колебаний, сдвинула набок плечики. Сарафан соскользнул на землю, освободив взору Александра её маленькие, ещё не сформировавшиеся груди, гладкую, блестящую на ярком солнце, кожу, слабый, кучерявящийся пушок на лобке. Александра положила руки ему на шею, и завалила его на себя. Их смыла волна счастья...

В ней ничего не было от купальщицы, которая осторожно подходит к берегу, пробует воду кончиками пальцев, боязливо ступает одной ногой, другой, заходя всё глубже, позволяя воде постепенно касаться её тела; но в ней также ничего не было от человека, необдуманно бросающегося в холодную воду, чтобы спасти тонущего; она не бросилась, сломя голову, в разгул плоти, а хладнокровно и расчётливо окунулась в экстаз любви, ничего не боясь, не срамясь ни своей наготы, ни его обнажённости, и отдавалась самозабвенно, бурно, не щадя ни сил, ни своего молодого, нежного тела. Подаваясь ему навстречу, она методично изгибала свой тонкий стан. Ни единого слова, только едва слышные вздохи и стоны, из которых, наверное, и был соткан окружающий их цветной природный ковёр. В порыве экстаза она беззвучно шептала слова любви:

«Мой нежный, ласковый, дорогой, любимый, счастье моё ненаглядное» — и лишь однажды, в момент наивысшего наслаждения, она разомкнула губы, чтобы исторгнуть из себя продолжительный, радостный рёв самки, оповещающей мир о том, что в её лоно проникло мужское семя, зародившее в нём новую жизнь.

Она открыла глаза: не серые, какими они ему ...

 Читать дальше →
Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх