Инцест

Страница: 4 из 7

Я уже не та девочка в коротком сарафанчике, которую ты знала... Хотя тебе и тогда не удалось меня ни сломить, ни запугать. Я поступила по-своему. И впредь буду поступать так, как сочту нужным... Но я дважды рожала ущербных детёнышей... С чего бы это? И почему вы так упорно пытаетесь нас разлучить?

Мать погладила дочь по голове:

 — Ты уже клюёшь носом. Спи. Я схожу на работу, посоветуюсь с отцом. Вечером всё расскажу. Спи!

 — С чьим отцом? Твоим, или моим?

 — Спи.

Какой к чёрту сон! До сегодняшнего дня она была уверена, что, кроме матери, у неё нет никаких родственников. И вдруг, на тебе — появился какой-то отец! Кто? Откуда? Как? Почему? Чей? И он где-то рядом! Как бы хотелось взглянуть на него, хоть одним глазком... Но глаза её уже слиплись, и она заснула беспокойным сном. Ей снились рассказанные Александром кошмары из тюремной жизни, она ворочалась, стонала, вскакивала, подолгу сидела, и опять впадала в беспокойный сон.

Мать возвратилась задолго до вечера, уставшая, разбитая, видно было, что её мучают угрызения совести от предстоящего разговора с дочерью. Выглядела постаревшей, но лицо её было спокойным, умиротворённым, каким бывает оно после исповеди, перед смертью. Это не ускользнуло от Александры:

 — У тебя был трудный день?

 — В моей жизни было много трудных дней, даже очень много, их хватило бы на весь наш район... Но сегодня у меня и в самом деле наитруднейший из самых трудных дней.

Александре стало жаль мать. К чему она затеяла этот разговор? Знание правды не всегда облегчает страдания, чаще наоборот, усугубляет их, эти слова в детстве она не раз слышала от матери-юриста.

 — Если не хочешь — можешь ничего не говорить. Мне, в сущности, уже всё безразлично. Жизнь не сложилась, назад ничего вернуть нельзя. Никакие оправдания ничего не изменят.

 — Нет, я должна тебе рассказать. Хотя бы для того, чтобы ты меня смогла простить.

7

Это случилось более двадцати лет назад, тебя ещё не было. Мы жили тогда на другом конце страны. Я была единственным ребёнком в семье. И мать, и отец меня безумно любили, впрочем, как и все родители любят детей... Своего крёстного, Отца Виктора, я не знала до шестнадцатилетия. Крестили меня в соседнем селе, родители приехали туда одни, и отец Виктор согласился быть моим крёстным. Он исполнил обряд крещения, и тут же забыл обо мне. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, у нашей соседки умер муж, и она пригласила отца Виктора отпевать усопшего. Вот тогда он и вспомнил, что я его крестница. Может, сам к нам зашёл, может, мать его пригласила — этого я не знаю, только с того дня он зачастил к нам в гости. Каждый раз, бывая в нашем селе, либо проезжая мимо, он заходил к нам в дом, дёргал меня за косички, трепал за щёки, указательным пальцем оттягивал мою нижнюю губу, и смеялся оттого, что она звонко шлёпала; восхищался моей красотой, и всегда привозил подарки: резиновых кукол, тряпичных мишек, пластмассовых птичек — их у меня набралось два ящика. В нашем селе церкви не было, а он убедил мать, что я должна посещать храм Божий, и я, каждое воскресение, ходила в соседнее село молиться, причащаться, исповедоваться. Иногда он задавал мне такие вопросы, что я выбегала из церкви с горящим лицом. Но мне это нравилось: ведь я служила Богу! Как-то, зайдя в дом, он застал меня в сорочке на голое тело, поднял её, убедился, что я без трусов, и серьёзно сказал:

 — Без трусишек ходить негигиенично, да и прелести свои можешь застудить. Так что, нравится тебе это или нет, а трусы надо носить. Кому помешают — снимет!

Я раскраснелась и убежала в свою комнату. Мне было стыдно и приятно одновременно. В школе ребята обзывали Чувихой, били портфелем ниже спины, больно хватали за груди... Отец Виктор был другим, он разговаривал со мной на равных, как с взрослой, и в то же время незаметно учил меня, воспитывал, говорил о таких вещах, о которых я бы ни от кого никогда не услышала... После того случая он, заходя к нам в дом, обнимал меня, нащупывал резинку трусов, проверяя, есть ли они на мне, оттягивал её и отпускал со щелчком. Мне было и больно, и стыдно и в то же время приятно! В следующий раз, как мне показалось, он специально зашёл к нам, когда я была в доме сама, поднял платье, проверил, в трусах ли я, и подарил красивый набор трусов, «недельку».

 — Ты девушка взрослая, нельзя допускать, чтобы парень, заглянувший случайно под юбку, увидел такие непривлекательные трусы...

Я покраснела, а он легонько ущипнул меня за сосок и удалился, пробыв в доме не более трёх минут... В общем, я влюбилась в него по уши. В церковь бегала и по воскресеньям, и по субботам, и по святым праздникам, службы Отца Виктора слушала, открыв рот, делала всё так, как он проповедовал: училась на отлично, отца и мать слушала, молилась усердно, даже пост соблюдала. Видя такое моё усердие, Отец Виктор пообещал устроить меня на работу в свой приход. Это ли не счастье для молодой девушки! Быть рядом с любимым человеком, ежедневно его видеть, слушать его проповеди, да ещё за это получать деньги. В колхозе для девушки выбор небольшой: либо коров доить, либо в поле, кукурузу полоть. В очередной раз он явился, когда родители уехали в город за покупками. Я одна, дом пуст, а Отец Виктор — красавец, что твой Иисус Христос: кареглазый, чернобровый, глаза смеющиеся, улыбка завораживающая... Я к тому времени Декамерон прочитала, про изгнание дьявола, ему на исповеди о том поведала. Он тогда пошутил, грех, сказал, велик, но удовольствие того стоит, оно величественнее греха, на то мы и есть, сказал, чтобы грехи вам, шалуньям, отпускать. Вошёл, спросил: не хочешь ли в грехах покаяться, как раз перед Пасхой Христовой их лучше всего отпускать. Да у меня, говорю, и грехов-то нет. А он — это не беда, сейчас будут... Снимает он с меня платье, лифчик, трусы — те, из набора. Я хотела придержать их, да вспомнила, что это он их подарил, вроде они как бы не мои, стою, как истукан, никакого сопротивления, Батюшка ведь, святой Отец! Да и игры эти у нас не впервой, я уже к ним приучена... Положил он меня на кровать, без всякого сопротивления с моей стороны... Девчонки пугали: крови много, больно будет... Ничего подобного. Он опытный, очень осторожно всё сделал, мне приятно было, удовольствие — непередаваемое! Не знаю, что на меня нашло, но я его несколько раз на себя затаскивала, не хотела, чтобы этот праздник окончился. Он еле-еле вырвался... А в предпасхальное воскресение грехи мне отпустил. Грех, говорит, не в том, что ты совершила, а в том, что людям известно стало. Я клятву ему дала: никому ни слова, на кресте поклялась! И молчала... Так мы и встречались, сначала у нас дома, потом — в приходе, он устроил-таки меня на лето в храм свечками да книжками торговать. Любила я его больше жизни своей, под пытками никому бы не призналась о наших встречах. Я тогда готовилась в институт поступать, на юрфак. Вступительные экзамены сдала, возвращаюсь домой, вхожу в комнату... На кровати мать лежит, а сверху на ней — Отец Виктор... И стонет, и ойкает, и рычит — всё точно так, как со мной, «единственной, неповторимой, самой любимой, самой лучшей...» У печки топор стоял, я схватила, и рубанула по голове. Сильно ударила, со злостью. На две части разрубила его красивую голову... Он как раз ко мне повернулся, в глазах ни испуга, ни удивления, ни страха, только усмешка... Именно таким я его лицо и помнила... Потом взглянула: один глаз смотрит налево, другой направо, по бороде кровь струится. Села, и сижу на стуле, посреди комнаты, с окровавленным топором в руках. А он только голову склонил, всё на меня смотрит, ухмыляется... Мать из-под него выползла, закрылась в своей комнате. Отец пришёл, всё увидел... Он о моих отношениях с Отцом Виктором не догадывался, думал, что я его порешила из-за отца... Достучался к матери, спокойно с ней поговорил....  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх