Эль

Страница: 2 из 6

забрызганной кровью простыней, и пела в её честь хвалебные оды, от которых ей хотелось тут же умереть. Мачеха сжалилась над ней, прикрыла обнажённую женщину одеялом, выгнала всех из комнаты. А Олег лежал в углу комнаты, уткнувшись лицом в блевотину.

Разве о такой свадьбе мечтала Лина? Разве о таком муже? Разве о такой первой брачной ночи? Разве о таком медовом месяце? Только теперь она вспомнила о Боге, и, не зная ни одной молитвы от начала до конца, она молилась, упав на колени, молилась, отбивая поклоны, молилась, заливаясь горючими слезами, прося Бога услышать её молитвы, дать ей силы встать на ноги, дать волю подойти к окну, дать мужество выпрыгнуть из него. Но Бог был занят другими, более важными делами, и не услышал её молитву. А пьяная компания не была занята ничем, и услышала, начала поднимать молодого мужа, приводить его в сознание от пьяного угара, и, не приведя, четверо мужиков взяли его за руки-ноги, и распластали на нежно-розовом обнажённом теле невесты...

Те же крики, то же улюлюканье, тот же обжигающий душу стыд, та же боль, только во сто крат невыносимее, потому что ко вчерашнему истязанию добавилась вонючая блевотина мужа, и полное сознание невесты, ибо сегодня она не была пьяна...

В первую очередь Лина возненавидела мужа. Он оказался дальним родственником отчима, но, всё равно, как он посмел так себя вести! Ссылок на алкоголь она не приняла, ожесточилась на него, и к себе не подпускала. Её тошнило от одного вида его мужских достоинств, которые причинили ей такую невыносимую боль, ей противна была близость с ним, при воспоминании о той брачной ночи её бросало в дрожь.

Лина ожесточилась и против мачехи. Всё-таки, она женщина! Она же знает, что это такое, и не должна была допустить подобного спектакля.

 — Какая разница, как тебе сломали целку, — успокаивала она Лину. — Всё равно это когда-нибудь случилось бы. Скажи спасибо, что это сделал муж. Меня изнасиловали три мужика, я неделю встать не могла, одна в холодном сарае лежала... А стыд — не дым, глаза не выест...

Что могла ей ответить Лина? Да, спасибо за то, что в ту ночь по ней не прошлась вся пьяная компания?

Лина возненавидела и отчима. Это он был главным организатором зрелища, и когда он в очередной раз похлопал её по заднице, она влепила ему такую пощёчину, что он отлетел к стене. А когда утром, подкравшись сзади, взял её за груди, Лина вывалила ему на голову горячую, только что приготовленную кашу. Он взвыл, побежал в ванную мыться, но никому не пожаловался и больше не приставал.

Но, страшнее всего было то, что Лина возненавидела всех мужчин. Как-то она неожиданно поймала себя на мысли, что ей стал противен шеф-повар. Противно в нём было всё: как он говорит, как ходит, как размахивает руками при разговоре, даже как закладывает в кастрюлю продукты: вода при этом выплескивается через край, и, коснувшись горячей плиты, исходит паром; как просыпает мимо котла крупу, она сгорает, и поднимается к потолку чёрным горьким дымом... И зажарка у него каждый раз пригорает... Как это она раньше не замечала ничего подобного? Но больше всего ей не нравилось, что он ходит в брюках... Нет, хорошо, конечно, что они прикрывают его бёдра... Она знает, что находится под этой полосатой тканью, сама мысль об этом ей противна, но её почему-то возмущало, что у него закрыты колени. Вот на них ей как раз очень хотелось взглянуть. Вон, какие роскошные коленки у Лариски, а тут всё закрыто штанами, и сравнить нет никакой возможности... Интересно, он всегда был ей противен? Да, нет... Лина вспомнила, что раньше он ей нравился. Явно не приставал, но комплименты говорил, хотел научить поварскому искусству, называл «Мадемуазель Лили». Почему же она не видела его отвислого живота, раздутых щёк, прежде времени выцветших глаз? И говорит он, оказывается, не «Мадемуазель Лили», а «Мамзель Ли».

И директор столовой стал ей тоже противен. Занудливо выговаривал за каждую тарелку, сколько бы она её ни тёрла тряпкой. И столы она прибирала медленно, и вытирала плохо. И ещё, он вдруг вздумал шутить на её счёт, дескать, молодой жеребец заездил лошадку до полусмерти, ей теперь не до посуды. В конце рабочего дня он становился добрым и щедрым, разрешал взять домой продуктов, чтобы было чем поддержать мужскую силу супруга. Лина понимала его намёки, и от этого ещё больше ненавидела и директора, и шеф-повара, и мужа, и вообще всех мужчин, вместе взятых.

Отчим как-то сразу сдался, видимо, раньше рассчитывал на её беззащитность, а, получив отпор, сник, больше не приставал, напротив, стал обходительным, вежливым, внимательным, а на восьмое марта даже подарил флакон дешёвых духов. Это было тем более странно, что ранее он не раз на похмелье опустошал её пузырьки с одеколоном, и флакон духов с его стороны являлся великой жертвой. Её ненависть к нему ослабла, вернее, переродилась в презрение, хотя, со временем, мужчин она ненавидела всё больше и больше, каждая встреча с ними возмущала её душу, и поднимала на поверхность боль и стыд первой брачной ночи. Правда к мужу острота отвращения постепенно притупилась, в конце концов, она уступила ему, но никакого удовольствия от этого не испытала, просто исполнила свой супружеский долг. К счастью, Олег большего от неё и не требовал.

Каждый вечер Лина приносила из столовой остатки какой-нибудь пищи, этим кормила семью, и все за это были ей благодарны: заработанные деньги можно было пропивать, не тратя их на продукты.

В столовой Лина подружилась с Нелей, заведующей продуктовым складом. В дополнение к директорской щедрости, Неля давала Лине крупу, сахар, мясо и другие продукты, учила немудрёной науке учёта прихода-расхода продуктов, и обещала замолвить директору словечко, чтобы тот назначил Лину заведовать складом, так как Неля собиралась уходить в декретный отпуск. Она была на восьмом месяце, живот выпирал из-под платья, она гордилась этим, радовалась, что у неё будет ребёнок. Лина не понимала её. Как можно радоваться тому, что в тебя вошёл какой-то нахал, причинил боль, стыд, отвращение, да ещё, вдобавок, занёс туда своё семя, из которого, ещё неизвестно, что вырастет! Но Неля поднимала платье, клала руку Лины на свой живот, и восхищённо говорила:

 — Слышишь, как он там кувыркается? Вот, опять! Слышишь? Я чувствую его даже через твою руку!

Лине было приятно гладить мягкую, гладкую, нежную кожу, натянутую на большой Нелин живот, приятно было ощущать идущие изнутри толчки, но при одной мысли, что это плод мужской работы, её коробило, и бросало в дрожь. Неля знала её историю, как могла, успокаивала, пророчила ей любовь и к мужчине, и к ребёнку, но Лина была непримирима, и если отвращение к мужчинам вообще она ещё как-то в себе гасила, то отвращение к мужским достоинствам, к половому акту, у неё не проходило. А вот когда Неля взяла её руку, и прижала к наливающейся молоком груди, у Лины внутри всё запылало.

 — Посмотри, как налились мои груди, — восторженно говорила Неля, и Лина с удовольствием нежно гладила их, бережно сдавливала, проверяя, действительно ли они налились молоком, и чувствовала, что испытывает от этого величайшее наслаждение...

Неля ушла в декретный отпуск, и, как она и обещала, Лину поставили заведовать складом. Зарплата здесь была больше, а работы меньше. Выдала продукты по раскладке, записала в книгу, и свободна. Разве что ответственность больше. Лина быстро справлялась с работой, и ещё помогала девочкам мыть посуду. Но директор запретил:

 — Хочешь помогать, помогай повару, а после уборки столов и мытья посуды нельзя браться за продукты, анти санитария получается.

Склад был просторный, в отгородке для кладовщика стоял огромный, старинный диван, которым, как оказалось, часто пользовался директор. Он приводил туда молоденькую калькуляторшу Клаву, и отсылал Лину помочь повару... Заходила туда к ним и Лариса, бухгалтер столовой. Иногда приходил и друг директора, тоже немолодой директор кафе, и они ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх