Голоса судьбы

Страница: 4 из 6

и внятное, но — боже! — как же трудно было переступить через ту невидимую и вместе с тем вполне реальную преграду, что именуется на языке окружающего нас социума \"здравым смыслом\», и мы... мы говорили о чем-то ненужном и несущественном — ложные, лукаво извращенные представления об однополой любви мешали нам сделать последний шаг на пути друг к другу...

 — Мы были одни в квартире, и хотя каждый из нас был внутренне готов сделать этот самый шаг, но в ту субботу между нами так ничего и не случилось, ничего не произошло: за два часа пустого, никчемного разговора никто — ни Толик, ни я — не решился первым протянуть руку, и хотя мы оба уже со всей отчетливостью сознавали, чего мы хотим, но — сильнее естественного желания вновь вкусить, ощутить, почувствовать сладкий озноб единения душ и тел оказалось в ту субботу глупое, но уже успевшее сорняком прорасти в сознании представление о таком единении как о чем-то неестественном и извращенном...

 — Мы оба хотели этого, оба страстно желали — и оба ждали, что инициативу проявит другой, — можно ли придумать что-либо более извращенное и неестественное, чем это наше двухчасовое томление! Ах, как было всё внешне благопристойно! Как всё было благоразумно! Андрей не предложил мне остаться у него на ночь — и я, вернувшись в общежитие, тут же закрылся в кабинке туалета и, приспустив вместе с брюками трусы, дал волю своей \"извращенной\» фантазии...

 — Мне казалось, что если я предложу Толику оставаться, то тем самым я дам ему понять, что я — именно я! — хочу повторения, и такой расклад меня почему-то испугал... наверное, в этом была ещё незрелость души — нежелание или страх брать на себя ответственность и за свои слова, и за поступки, и за желания, — уже когда Толик ушел, я со всей отчетливостью понял, что сама логика ситуации требовала инициативы именно от меня: Толик был в гостях у меня, и предлагать ему остаться должен был я... а я, как последний идиот, чего-то ждал. Конечно, идиот! Толик ушел, и я... по привычке закрывшись в ванной, я включил воду, разделся догола и долго, сладко и долго мастурбировал, глядя на себя в зеркало — содрогаясь от наслаждения, я с упоением дрочил перед зеркалом в ванной, воображая, что бы мы делали в постели, если б кто-то из нас оказался чуть-чуть смелее, — Толик... Толян... Толянчик... — беззвучно шептал я одними губами, зачарованно глядя на свою руку, неутомимо приближающую оргазм...

 — И еще прошла одна неделя... Снова была суббота, — я принёс Андрею сделанную за ночь зачётную работу, но его в институте не оказалось, и я, не досидев последнюю пару, поехал к нему, обеспокоенный его отсутствием... Всё оказалось до банальности просто: вечером его мама и бабушку уехали, как в ту первую субботу, на дачу, и Андрюха утром элементарно проспал, а проспав, решил себе сделать выходной... но главное — он был один! Я поехал к нему, не зная этого... а может, каким-то необъяснимым образом я почувствовал это и поехал, гонимый юным томлением своего молодого тела, поехал — в смутной надежде, что он один и что он в своем одиночестве думает обо мне, меня зовёт? — не зря же в последнее время все чаще и чаще у меня возникало ощущение, что Андрей и я постепенно превращаемся в одно целое, начинаем понимать друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда...

 — Едва я увидел Толика, стоящего в дверях, как в то же мгновенно я понял, что на этот раз обязательно случится то, что случилось между нами пять недель назад... и даже случится большее, потому что тогда, в сущности, не случилось ничего, — пять недель, прошедшие после того невесть откуда взявшегося порыва, не прошли даром: наши души и умы перебродили, как молодое вино, переболели всеми страхами и сомнениями — все пять недель в наших юных, врасплох застигнутых душах шла напряженная, никому не видимая борьба между собственной природой, собственным \"я\» и обывательским окриком \"нельзя! \», — Толик стоял в дверях, и сердце моё едва не выпрыгивало из груди.

 — Увидев меня, Андрюха улыбнулся — лицо его осветилось радостью, и я, ещё не сказав ни слова, ещё ни слова не услышав от него, со всей отчётливостью понял: страх, неуверенность и сомнения, так долго терзавшие нас, окончательно побеждены, и нет уже никакой преграды, которая смогла бы нас остановить на пути друг к другу в нашем стремлении слить воедино не только тела, но и души, — я понял это, не представляя, не думая о том, как именно должно это случится, кто сделает первый — последний! — шаг на пути друг к другу и каким этот шаг будет, но то, что это случится, что это обязательно произойдет, было ясно — сценарий уже был написан где-то на небесах, и уже не в нашей воле было что-либо в нем менять или, тем более, ему противиться; \"Аннушка уже пролила масло... \»

 — Да и как могло быть иначе? Толик, не раздеваясь, не проходя в комнату, неожиданно предложил мне выпить — просто так, без всякого повода, и я, поняв его с полуслова, тут же согласился, — о, конечно же, это было простое и, как всякое простое, гениальное решение! Не выпить нам хотелось, а нужно было хотя бы для видимости, хотя бы на миг обмануть себя и друг друга — создать иллюзию, что причиной всему, что должно между нами случиться, будем не мы сами, не наши \"извращенные наклонности\», а будет вино, нас опьянившее, — это наше от вина опьянение должно было послужить толчком — смешная и, в сущности, глупая, но вполне удобная уловка, своего рода компромисс между жаждой любви и обывательскими предрассудками...

 — Я сам не знаю, как мне пришла в голову эта мысль — она возникла внезапно, но уже в следующую секунду я понял, что нам просто необходим для первого раза — осознаваемого, желанного раза — этот маленький спектакль для двоих: \"опьянев\», мы \"потеряем контроль\», и тогда...

 — Короче, это был простой и вместе с тем гениальный ход! Я готов был расцеловать Толика... впрочем, я готов был целовать его в любом случае, и целовать его я был готов не за какие-то заслуги, а лишь потому, что это он — Толян... Он ушел и вскоре вернулся, держа в руках бутылку какого-то дешевого вина, — раздеваясь в прихожей, он, виновато улыбаясь, пояснил: \"Вот... денег только на такое хватило... \» — но бог ты мой! разве нам было важно, какое вино нам пить? Оно нам нужно было только как средство преодоления жалких остатков робости перед неподдельностью бушевавших в нас чувств, — любое вино любого разлива я был согласен пить с Толиком в тот день, понимая, что оно — лишь связующее звено между нашими устремленными, рвущимися друг к другу телами и душами!

 — После второго стакана я почувствовал, как легкая хмель ударила в голову, и, изображая пьяного, я повалился на диван, на спину, — будто бы пьяный, беззащитный и доступный, потерявший над собой контроль и потому способный на всякое безрассудство, я лежал, широко разбросав ноги, прикрыв глаза... я ждал; в спектакле, который мы разыгрывали сами для себя и друг для друга, теперь была очередь действовать Андрею, и Андрей не заставил себя долго ждать: изображая такого же пьяного, он повалился рядом со мной; настала очередь действовать третьему участнику спектакля — вину, и оно, на миг сделавшись главным действующим лицом, вышло на авансцену: \"пьяный\», я чуть подался к Андрюхе, как бы случайно скользнув рукой по его животу, и в то же мгновение \"пьяный\» Андрюха, приподнявшись, полез на меня, лежащего на спине, перекидывая свою ногу через мою, полез со всей своей юной неистовостью, с пылкой безоглядностью, какая бывает лишь в пору юношеского нетерпения, и тут же, задохнувшись от счастья, я прижал Андрея к себе, мои руки сомкнулись на его спине, он ткнулся губами в мои губы, и я, перехватывая инициативу, тут же засосал его, чувствуя,...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх