Гомоборцы. Часть 2

Страница: 3 из 7

всегда выступал инициатором траха, но что это за удовольствие, когда «столько девчонок вокруг», Колька Лёху ни разу не спрашивал; и ни разу Колька Лёхе не вставлял сам — ни разу не пробовал это в роли активной. «Вот! Ты тоже не понимаешь. А между тем...» Непонимающий Гоблин Никандрович, глядя Кольке в глаза, хотел развить свою мысль дальше, но Колька его неожиданно перебил — проговорил, вопросительно глядя Гоблину Никандровичу в глаза: «А я слышал, что в армии это делают... правда это? Вы в армии были — служили в армии?» «Я?» — с удивлением переспросил Гоблин, словно в комнате, кроме них двоих, был кто-то ещё...

Вжик... вжик... — ритмично скрипят пружины кровати, — тяжело дыша, Гоблин Никандрович Гомофобов, активист регионального движения «За моральное возрождение», сладострастно двигает бедрами, отчего член его, обильно смазанный вазелином, легко скользит в очке лежащего под ним голого парня; вжик... вжик... — ритмично скрипят пружины кровати, и в такт этому характерному скрипу лежащий на спине голый Колька, рядовой член регионального движения «За моральное возрождение», ритмично дёргает поднятыми вверх ступнями ног, снизу вверх глядя на потную, изрядно порозовевшую лысину нависающего над ним активиста Гомофобова... а ведь он, Гоблин Никандрович, не всегда был лыс, — сорок лет назад молодой Гоблин... впрочем, сорок лет назад молодого симпатичного парня звали не Гоблином, а звали его совсем по-другому, но всё это было так давно, что теперь уже не имело никакого значения, — сорок лет назад молодой Гоблин, сопя от наслаждения, точно так же двигал бедрами, сладострастно сжимая молочно-белые ягодицы, и точно так же под ним — под ним и под парнем, лежащим под ним — неутомимо скрипели пружины дивана: вжик... вжик... парня звали Олегом, но Олегом он был для Гоблина лишь в минуты их тайных свиданий, когда они, задыхаясь от наслаждения, истекая потом, с упоением ласкали друг друга, — в эти и только в эти минуты их тайных свиданий, когда они, оба голые, оба возбуждённые, выглядели ровесниками, парень для Гоблина был Олегом: их руки не знали стыда, их губы сливались в сладостно затяжных поцелуях... и скрипели, ритмично скрипели под ними пружины дивана — они, двадцатитрехлетний Олег и девятнадцатилетний Гоблин, содрогаясь от наслаждения, поочерёдно мужеложили друг друга, трахали один одного в зад, а потом, отстрелявшись, одевались снова, и Олег превращался в младшего лейтенанта — командира учебного взвода, а Гоблин вновь становился младшим сержантом — командиром отделения в том самом взводе, которым командовал начинающий службу молодой офицер; «Разрешите идти?» — шутливо прикладывал руку к пилотке симпатичный младший сержант, и не менее симпатичный младший лейтенант так же шутливо отвечал: «Идите, товарищ младший сержант!», — через час, встречаясь в казарме или на плацу, они ничем — ни взглядом, ни интонацией, ни малейшим движением — не позволяли себе даже намёка на существующую между ними тайную — гомосексуальную — связь... ах, как же сладко, как обжигающе сладко всё это было!

Учебный танковый полк дислоцировался вдалеке от населённых пунктов — с одной стороны начинались горы, далеко-далеко упиравшиеся в небо снежными остроконечными вершинами, с другой стороны местность была равнинная, сплошь поросшая клочкообразными рощицами — и никаких увольнений не было и быть не могло: увольняться в выходные дни было просто-напросто некуда; сама часть состояла из двух трёхэтажных казарм, из длинного двухэтажного здания, где находились учебные классы и где был расположен штаб, были ещё какие-то здания, где находились клуб, библиотека, солдатская чайная... был огромный плац, обсаженный серебристыми тополями, где курсанты, обливаясь потом, до одури маршировали по два-три часа в день, готовясь к регулярно проводимым строевым смотрам, и было ещё, помимо всего этого, три трехэтажных дома, стоящих чуть в стороне, на небольшом пригорке: дома эти, стоящие на пригорке, назывались ДОСами — домами офицерского состава... К тому времени, когда в ходе какой-то ротации на смену прежнему командиру взвода, ушедшему на повышение, прибыл новый, Гоблин прослужил уже полтора года — был Гоблин младшим сержантом, командиром отделения, и хотя никакой дедовщины в учебной роте не было и быть не могло, Гоблин, согласно неформальной иерархии, считался «дедушкой»; будучи командиром отделения, с курсантами Гоблин был требовательным, даже строгим, не допускал никакого панибратства, и в то же время, в меру проявляя служебное рвение, властью своей над десятком пацанов в одинаковой форме он ни явно, ни тайно не злоупотреблял, — день проходил за днём — служба катилась к дембелю, и Гоблин уже подумывал, не пора ли ему начинать делать дембельский альбом... А свежеиспечённый младший лейтенант, только-только закончивший военное училище, был коренным москвичом, и даже не просто москвичом, а сыном московского генерала — по этой немаловажной причине он никак не должен был оказаться в учебном полку, от которого до ближайшего населённого пункта было не меньше полсотни километров, но звёзды сложились так, что в тот год, когда сын заканчивал училище, папа-генерал оказался не в фаворе, и свежеиспечённый лейтенант был направлен к месту службы без всякой протекции, то есть в общем потоке — на общих основаниях; младший лейтенант, прибывший в полк и получивший должность командира учебного взвода, был неглуп, ироничен... а кроме того, он был как-то особенно щеголеват — военная форма на нём сидела ладно, подчеркивая стройность фигуры, плюс к этому он был вполне симпатичен, и, отдавая честь, руку к козырьку фуражки он вскидывал как-то особенно красиво — внешне обычный для человека военного уставной жест не лишен был внутреннего изящества; таков был новый взводный — «товарищ младший лейтенант», познакомивший Гоблина с однополым сексом...

«А я слышал, что в армии это делают... правда это?» — спустя сорок лет без всякого тайного умысла спросит постаревшего годами, но нисколько не постаревшего телом и не утратившего живость души Гоблина семнадцатилетний пацан, чем-то неуловимо напоминающий прожившему большую часть жизни Гоблину того самого командира взвода — молодого младшего лейтенанта, которого он, младший сержант Гоблин, в минуты их тайных свиданий-встреч называл не «товарищем младшим лейтенантом», а просто Олегом... чем Колька — спустя сорок лет! — мог напоминать Олега? Ничем. Сорок лет тому назад в стране, отгородившейся от всего мира «железным занавесом» и за этим «занавесом» создавшей своё собственное представление о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо», для обозначения однополого секса существовало всего два-три слова, и звучали эти слова для большинства живущих в то время как удары хлыста, ибо сам однополый секс трактовался в то время не иначе как извращение — как позорное, уголовно наказуемое преступление... и когда это случилось впервые — когда младший лейтенант спустя всего месяц после своего появления в части в один из воскресных дней у себя на квартире совершил с младшим сержантом подчинённого ему учебного взвода запрещённый законом акт мужеложства, а потом, совершенно не комплексуя, как-то обескураживающе легко и потому совершенно естественно подставил под возбуждённый, багрово залупившийся член младшего сержанта зад свой, и девятнадцатилетний младший сержант, никогда и ни с кем ещё не трахавшийся таким запрещённым образом, с наслаждением отмужеложил двадцатитрёхлетнего младшего лейтенанта — когда всё это случилось впервые, Гоблин невольно растерялся, — впервые оттраханный в зад, да ещё своим непосредственным командиром, с неожиданным для себя удовольствием точно так же натянувший непосредственного командира сам, Гоблин медленно шел в расположение роты, мучительно гадая, что теперь будет... всё это было для Гоблина впервые, и потому всё это было для него, никогда об этом не ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх