Гомоборцы. Часть 3

Страница: 2 из 7

набиравшее, энергичный Гоблин невольно оказался в числе активистов, и хотя активистом он стал не самым главным, и даже далеко не главным, но был он деятельным и, как всегда, убеждённым, — примкнув к движению «возрожденцев», Гоблин Никандрович буквально на следующий день уже искренне полагал, что «без морали всё аморально» и что «мораль необходимо возрождать всеми возможными способами»; между тем, движение это — «За моральное возрождение» — оказалось не таким простым, как думали многие, — вскоре Гоблина приняли на работу в училище, где он, еще полный сил, тут же активно взялся за выполнение поставленной перед ним задачи по «решительному приобщению молодого поколения к нашим моральным ценностям»...

Вжик... вжик... — скрипят пружины кровати, — Гоблин Никандрович, двигая бёдрами, с упоением трахает лежащего на спине представителя «молодого поколения», скользя в его туго обжимающем очке напряженно твёрдым членом... ах, хорошо! Всё у Гоблина с Колькой устаканилось — всё сложилось как нельзя лучше: Колька, не возражая — ничего не имея против «решительного приобщения к моральным ценностям», приходит в гости к Гоблину Никандровичу каждый раз, когда он, Гоблин, его ненавязчиво приглашает, и... что надо ещё для полноты личной — приватной, публично не афишируемой — жизни? Вжик... вжик... — скрипят пружины кровати... хорошо! Ещё как хорошо! Член, обжимаемый молодым очком — обжигаемый сладостным жаром, споро скользит взад-вперёд, и это энергичное скольжение внутри лежащего на спине парня, доставляя Гоблину Никандровичу удовольствие чисто телесное, вполне естественное и объяснимое, каждый раз вызывает в его душе то молодое, лёгкое и упругое, беспричинно радостное ощущение бытия, что бывает у человека только в ранней молодости — на пороге уходящего в даль пути, именуемого предстоящей жизнью, — трахая в зад молодого Кольку, Гоблин Никандрович неуловимым образом молодеет сам, и кажется ему... чудным образом кажется Гоблину Никандровичу, что нет за его плечами ни прожитой жизни, ни всякого-разного опыта, нет ни утрат, ни обретений, — член скользит в туго обжимающем, жаром обжигающем очке, и в эти минуты неутомимо сладостного скольжения чудится молодеющему душой Гоблину далёкое-предалёкое лето, где по утрам, поднимаясь над полигоном, солнце сказочно золотило снежные вершины гор... «разрешите идти?» — симпатичный младший сержант шутливо прикладывал руку к пилотке, и не менее симпатичный младший лейтенант, глядя на подчинённого ему младшего сержанта с лёгким налётом своей неизменной иронии, так же шутливо отвечал: «идите, товарищ младший сержант!» — до следующего раза... шальное, счастливое лето последнего года службы! Казалось, что всё истлело, напрочь забылось, невозвратимо исчезло из памяти, а оказалось — нет... ничего не забылось!

Вжик... вжик... — ритмично скрипят пружины кровати, — Гоблин Никандрович Гомофобов, активист движения «За моральное возрождение», нависая над голым Колькой, неутомимо двигает бёдрами: публичный борец с педерастией, содомией и «прочей голубизной», сладострастно сопя, скользит в Колькином очке твёрдым, как штык, членом, и Колька, лежащий на спине с привычно разведёнными, вверх запрокинутыми ногами, снова думает о том, что, как только всё это кончится, он обязательно у Гоблина — у Гоблина Никандровича — спросит... ну, то есть: если ему, Гоблину Никандровичу, делать всё это нравится, а ему, Гоблину Никандровичу, делать всё это явно нравится, то зачем он с этим борется — зачем утверждает, что «все голубые — жалкие ничтожества, и не более того», — как всё это, диаметрально противоположное, совместить «в одном флаконе»? Лёха, трахая Кольку — получая удовольствие, так никогда не говорил... а Гоблин Никандрович, трахая Кольку не хуже Лёхи — получая удовольствие то же самое, так говорит, и почему он так говорит, Колька не понимает; на словах — одно, а на деле — совершенно другое... почему? — вот что его, Кольку, интересует... глядя снизу вверх на сладко сопящего Гоблина, Колька снова шевелится — нетерпеливо двигает бёдрами.

 — Сейчас... сейчас закончим — лежи! — бормочет чуть слышно Гоблин Никандрович, не прерывая движения — не сбиваясь с темпа... хорошо! ах, как хорошо! А ведь он, Гоблин, не сразу решился на подобное — не сразу он осознал-понял своё собственное желание вернуться назад, в свою молодость, чтобы, сквозь толщу спрессованных временем лет назад вернувшись, ещё раз вкусить то, что было когда-то... Первые — невольные — всполохи воспоминаний стали возникать-появляться в сознании Гоблина ещё на Севере, — страну закрутило, заколыхало на виражах, и среди самой разной информации, потоком полившейся в глаза и в уши фонареющих граждан-обывателей, то и дело стали проскакивать в разных газетах-журналах упоминания о приверженцах лунной — голубой — любви... это было и необычно, и неожиданно, — вдруг выяснилось, что то, что считалось «половым извращением», на самом деле никаким извращением не является, а является вариантом нормы, и что многие — очень многие! — были этой любви подвержены: философы, поэты, полководцы... а в античные времена — так, пожалуй, все, и любовь такая в античные времена не только не скрывалась, а поощрялась и приветствовалась — любовь такая в античные времена ассоциировалась с мужеством, с доблестью и с геройством... черт знает что! Все становилось с ног на голову... или — с головы на ноги? Гоблин читал-перечитывал появлявшиеся статьи об однополой любви, о сексе между мужчинами — и в памяти его всё смелее, все отчетливее всплывали картины его собственного опыта, от которого он когда-то в одночасье отрёкся... да, он отрекся, но ведь было же это всё, было! Столько лет он об этом не вспоминал, не думал, не позволял себе на этой теме фиксировать своё внимание, и казалось, что всё, что было связано с однополым сексом, из памяти испарилось, исчезло, выветрилось, а оказалось, что ничто никуда не исчезло — помнилось всё, и помнилось это «всё» до мельчайших подробностей: армия, лето, младший лейтенант... да-да, помнилось всё: как, задыхаясь от наслаждения, истекая потом, они с упоением ласкали друг друга... как их руки не знали стыда, а губы сливались в сладостно затяжных поцелуях... как скрипели под ними пружины дивана, когда они, поочерёдно мужеложа друг друга, содрогались от желаемого — желанного! — наслаждения... помнилось — всё!

Гоблин читал-перечитывал в разных газетах-журналах появлявшиеся статьи-заметки, и получалось, что его недолгое траханье с первым секретарём горкома молодёжи тоже было не извращением, а вариантом нормы: с регулярностью раз в неделю секретарь зазывал его к себе в квартиру, и... зачем секретарь звал Гоблина, было понятно: они, ничуть не стесняясь друг друга, деловито раздевались догола, секретарь сосал у Гоблина член, делая это умело, с видимым наслаждением... потом, не давая Гоблину кончить в рот, он поворачивался к Гоблину задом, становясь раком, или ложился на спину, вскидывая вверх разведённые в стороны ноги, и Гоблин так же умело, с нескрываемым наслаждением натягивал молодёжного секретаря в зад — ебал его в жопу, энергично двигая бёдрами, сладострастно сопя, сладостно содрогаясь, — хорошо им было обоим — как каким-нибудь полководцам... и что его, секретаря этого, дёрнуло лезть на малолетка — в пионерском лагере? Ведь жизнь — вся жизнь! — Гоблина от той секретарской несдержанности пошла-потекла по иному руслу... вспоминал Гоблин свой давний страх, леденящий, почти животный, заставивший его в одночасье пересмотреть свою сексуальную всеядность, и — не верилось ему, что так сильно можно было перепугаться... а ведь перепугался, ещё как перепугался! Как откровения, читал Гоблин в разных газетах-журналах статьи об однополом сексе — и всё становилось ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх