Гомоборцы. Часть 3

Страница: 5 из 7

сейчас случиться, торопливо, коротко выдохнул: — Раздевайся!» — выдохнул, с трудом удерживая рвущуюся изнутри дрожь... расчет у Гоблина был прост: если Колька вдруг дёрнется, если он испугается, если отшатнётся, то он, Гоблин Никандрович, тут же всё это дело повернёт так, как будто он, предлагая Кольке однополый секс, таким изощрённым образом хотел его, Кольку, испытать, «проверить на прочность духа» — типа «кто есть ты на самом деле?»; ну, а если Колька не дёрнется — если не отшатнётся... Колька — не дёрнулся, — глядя на Гоблина, Колька лишь удивился, что Гоблин — Гоблин Никандрович — тоже... тоже хочет э т о г о... хочет, как Лёха, — вот чему искренне удивился Колька, и... улыбнувшись вновь — улыбнувшись этому неожиданному для себя открытию, вставший с кресла Колька стал молча расстёгивать ремень брюк, реагируя таким образом на недвусмысленно произнесённое Гоблином слово «раздевайся!»... ну, а что в этом особенного — что в этом необычного? Давал же он Лёхе, и ничего... ничего в этом нет страшного, — спокойно улыбаясь, Колька спустил с себя брюки, спустил трусы и, оставшись в одной рубашке — вопросительно глядя на Гоблина Никандровича, замер в ожидании дальнейших указаний... то, чего Гоблин хотел, чего он тайно жаждал несколько лет и на осуществление чего он уже потерял всякую надежду, отчего даже успел превратиться-переквалифицироваться в гомоборца, сбывалось, и сбывалось самым естественным, самым натуральным образом: полуголый Колька, готовый отдаться — готовый подставить зад, стоял рядом, на расстоянии одного шага, и всё, что оставалось сделать самому Гоблину — это раздеться тоже... что Гоблин, не спуская с Кольки горящего взгляда, тут же не замедлил сделать: жадно глядя на Кольку, скользя взглядом по стройной Колькиной фигуре, чувствуя, как стремительно, сладостно возбуждается, Гоблин стал торопливо — ответно — расстёгивать брюки свои... а еще через минуту Колька лежал на кровати, раздвинув ноги, и Гоблин Никандрович, напрочь забыв, что он активист движения «За моральное возрождение», ошалев от внезапно свалившегося счастья, стоял на коленях между Колькиными ногами и, по-молодому нетерпеливо, жадно скользя взглядом по стройному, вполне сформировавшемуся и в то же время притягательно юному Колькиному телу, дрожащим пальцем втирал в обнаженную головку своего возбуждённого, твердо торчащего члена бесцветный, знакомо пахнущий вазелин... как когда-то — в ранней молодости, накануне жизни...

Вжик... вжик... — скрипят пружины кровати, — сладострастно двигая бёдрами, Гоблин Никандрович Гомофобов, публичный борец с педерастией, неутомимо скользит твёрдым, как скалка, членом в горячем, туго обжимающем Колькином очке, — вжик... вжик... хорошо! Ах, как хорошо!"Гомофобы», «гомофилы»... какая, бля, хрень!"Что существует, тому уже наречено имя, и известно, что это — человек...» — сказано у мудрого Екклесиаста, — Гоблин Никандрович Гомофобов, активист движения «За моральное возрождение», с наслаждением трахает Кольку уже в который раз, и хотя Колька, подставляя зад, какого-то особого удовольствия от скольжения члена в своём очке не испытывает, всё равно он Гоблину не отказывает... а не отказывает он потому, что не в напряг это Кольке: ни физического, ни морального дискомфорта Колька, подставляя зад, не испытывает. А ведь он, Колька, тоже... тоже, как Гоблин Никандрович, член движения «За моральное возрождения», — содрогаясь от толчков, Колька смотрит на раскрасневшееся, жаром пышущее лицо Гоблина Никандровича... «кажется, сейчас...» — подумает Колька, всем своим телом чувствуя, как Гоблин, убыстряя движение бёдрами, вместе с тем невольно сбивается с размеренного ритма, и — в следующую секунду, словно отзываясь на Колькину мысль-догадку, Гоблин Никандрович, торопливо обхватывая, сжимая ладонями Колькины плечи, рывком дёргает Кольку на себя, одновременно с силой вдавливаясь лобком между разведёнными Колькиными ногами, — всё это происходит одномоментно, быстро и судорожно, и кажется, что Гоблин Никандрович в состоянии накатившего обжигающего оргазма хочет сплавиться, слиться с Колькой в одно целое: содрогнувшись всем телом, тяжело, жарко дыша, Гоблин Никандрович в блаженстве затихает, и Колька, стиснутый в его сильных, по-молодому крепких объятиях, чувствует, как член Гоблина, извергая семя, непроизвольно — конвульсивно — дёргается в глубине его, Колькиного, тела... всё!

Спустя полчаса Колька, уже одетый, сидит в кресле, и Гоблин Никандрович, тоже одетый, разливает по чашкам горячий душистый чай... за то время, что Гоблин трахал Кольку, лучи заходящего солнца стали совсем багровыми — и комната, как ёмкость вином, наполнена предвечерним багровеющим сумраком; муха, которую Колька хотел убить, исчезла — то ли, застыдившись совершаемого на её глазах «богомерзкого акта», муха забилась куда-то в щель, то ли, предчувствуя возможный конец своей жизни, бесшумно слиняла в другую комнату... во всяком случае, убивать Кольке никого не пришлось — мухи, когда он, уже одевшись, подошел к окну, на подоконнике не было.

 — Холодно будет завтра... ветрено, — говорит Гоблин Никандрович, отхлёбывая чай. Он смотрит на Кольку исподлобья, но взгляд его ничего не выражает — взгляд у Гоблина Никандровича нейтральный: спокойный, умиротворённый.

 — Почему? — спрашивает Колька, размешивая в чашке сахар.

 — А закат... солнце на закате — вон какое! — отзывается Гоблин Никандрович.

Какое-то время они молчат — пьют душистый чай, шумно отхлёбывая его из чашек; говорить им не о чем... да и о чём говорить — при такой разнице в возрасте? Главное — сделано... почему — главное? А потому что Гоблин — после того, как это случилось в первый раз — зовёт Кольку с одной-единственной целью... и хотя лично Кольке зад подставлять — в жопу давать — какого-то особого кайфа не доставляет, Колька приходит всегда... и — трахает его Гоблин Никандрович, ебёт, натягивает не хуже Лёхи... любит он это делать... явно любит! Сам любит, а сам...

 — Я спросить вас хотел... — Колька, поставив чашку на стол, откидывается в кресле, и хотя в Колькиной интонации нет ничего особенного — звучит Колькин голос обычно, то есть совершенно спокойно, Гоблин Никандрович невольно напрягается. — Ну, про это... — поясняет Колька, глядя Гоблину Никандровичу в глаза, — про то, что мы делаем...

 — А что мы делаем? — Гоблин, держа свою чашку в руках, вопросительно смотрит Кольке в глаза.

 — Ну, это... — Колька, запнувшись, невольно улыбается. — Как голубые... про это хочу спросить...

 — Ну! Спрашивай, — отзывается Гоблин; Колька не замечает, как взгляд Гоблина Никандровича неуловимо меняется — в один миг из нейтрального взгляд Гоблина становится напряженно внимательным, даже пристальным.

 — Мы это делает... это самое... — Колька, думая, как лучше сформулировать вопрос, на миг умолкает и, чтоб заполнить образовавшуюся паузу, снова невольно улыбается, всё так же спокойно глядя в глаза Гоблину Никандровичу. — Делаем, как голубые... а вы сами... вы ж сами говорили, что голубые — это извращенцы... и поп говорил...

 — Какой поп? — не давая Кольке договорить, Гоблин Никандрович смотрит на Кольку явно неодобрительно; голос Гоблина звучит подчеркнуто сухо, но Колька по-прежнему то ли всего этого не замечает, то ли неудовольствию Гоблина не придаёт должного значения.

 — Ну, этот — на митинге... помните? Когда мы бастовали против голубых, поп этот говорил...

 — Николай! Не поп, а отец Амброзий, — снова перебивая Кольку, строго поправляет Гоблин Никандрович. — И он помогает нам — помогает нашему движению....  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх