Грустная история

Страница: 2 из 4

ящики с маминым бельём. То есть тогда оно было просто женским, и в этом состояла его притягательность, а не в том, что оно мамино.

Когда переодевалась мама, я так же видел просто женские части тела, очень интересные мне. Приходя из школы, пока дома ещё никого не было, я доставал трусики, лифчики, колготки и комбинации, по долгу разглядывал их, раскладывал на родительской кровати и воображал, что раздеваю одну из двух нравившихся одноклассниц. Фантазии быстро возбуждали, член набухал и удлинялся, я начинал поглаживать и сжимать его, пока не достигался максимальный размер и головка обильно не покрывалась смазкой.

Потом лёгкая стимуляция сменялась мастурбацией всё более интенсивной. Кончал я в заблаговременно приготовленный платок. Очень часто мои фантазии подогревал журнал мод с моделями разной степени наготы. Чем сексуальнее мне казалась модель, тем больших онанирующих движений она удостаивалась. Максимумом было десять стимуляцией, скромницы удостаивались двух или трёх.

Очень скоро возникло желание онанировать с помощью трусиков, но принадлежность их матери останавливала меня. Я долго стыдился завернуть член в бельё, которое вечером наденет мама, однако возбуждение скоро одержало верх. Стараясь быть осторожным, чтобы сильно не помять проглаженную ткань-хб и не оставлять пятен смазки, обматывал их вокруг ствола члена и начинал мастурбировать.

Когда развязка бывала близка, я освобождался от трусов, дабы не запачкать спермой, бежал в ванную и кончал уже там, ну или использовал платок. После того как возбуждение спадало, угрызения совести обрушивались потоком, складывая обратно бельё в ящики, я клятвенно уверял себя больше не притрагиваться к нему. Где-то через недели две пришло понимание, что бороться с мастурбацией с помощью маминого белья бессмысленно, и совесть хоть и качала головой, но уже молча.

Собственно, был период из трех недель полного воздержания. В старом толковом словаре обнаружилась выдержка, что онанизм есть противоестественное удовлетворение полового желания. Я и прежде ругал себя за это постыдное занятие, теперь же слово «Противоестественное» привело в такой ужас, что воздержание продлилось сроком, указанным выше. Благо дольше противиться природе я не смог, и продолжил упражнять своего дружка.

Картинки и фантазии всего лишь тени, они не шли ни в какое сравнение с видом живого женского тела. И так как в памяти были лишь виды с мамой, то очень скоро они стали проскальзывать в воображении во время сексуальных игр наедине с собой. Вначале это напугало, я отдавал себе отчёт о несовместимости сексуальных переживаний и образа родителей.

Однако волнительных воспоминаний мамы, уснувшей в неплотно запахнутом халате, присевшей и на миг открывшей моему взгляду ноги глубоко выше колен, наклонившейся за столом, когда в декольте видна её грудь без лифа, и главное мамы переодевающейся становилось больше с каждым днём и они всё настойчивей врывались в эротические грёзы.

Самым не приятным в этом было то, что воспоминания возбуждали сильней фантазий, и следовательно вытесняли их. Всё чаще вместо фантазирования, я стал вспоминать мамины ноги, спину, блеснувшую белизну трусов. И конечно, однажды стал при этом поглаживать член. Я ещё не сознавался себе в том, что член сейчас встал на маму, уверял себя, что это просто абстрактный образ. Прошло ещё несколько времени мучительной беготни от правды, прежде, чем ужасное свершилось.

В один, не знаю уж счастливый или роковой день, я признал что ни кто так сильно не возбуждает меня как родная мама. Признался что хочу прижаться к ней всем существом, почувствовать упругость её тела, жадно ласкать груди, бёдра и попку, дрожащей от волнения рукой залезть в её трусики и всей ладонью почувствовать её горячую писку. Наконец сорвать с неё всю одежду и глубоко, по самые яички войти в её сочное влагалище.

Ещё не всё было так безнадёжно, ещё положение могло быть спасено, появись в моей жизни женщина, но этого не случилось.

Жизнь переменилась вместе с осознанием моего странного влечения. Теперь со школы и тренировок я спешил только домой, мне нужно было скорей оказаться рядом с мамой и подглядывать за ней, хотя бы просто наблюдать как она занимается хозяйством. Ужасно томительно тянулось время её возвращения с работы, ни что не могло отвлечь от мыслей о ней. Я заходил в родительскую спальню и располагал зеркальные двери шкафа, так чтобы в их отражении открылся дополнительный вид.

Сделать это из-за расположения той точки, откуда единственно возможно было подглядывать, было очень сложно. Дело в том, что путь в комнату отца и матери лежал через скромных размеров гостиную, одновременно служившую и кабинетом и моей спальней. Здесь плечом к плечу, стояли два больших книжных шкафа, письменный стол и диван, на ночь становившийся моей кроватью. Его с большими усилиями разложили после покупки, да так и оставили. Вот в самом углу этого дивана и располагался мой наблюдательный пункт.

Перед тем как мама проходила к себе, я занимал это место и притворялся погружённым в усердное чтение. Сердце бешено колотилось в груди и по телу пробегала знакомая дрожь, я прилагал усилия для сохранения внешнего спокойствия и замирал. Как правило, меня ожидало разочарование, старая дверь хоть и не запиралась на защёлку, этой функции она была вовсе лишена, но зазор оказывался слишком мал. Да это было так, дверь, за годы служения, изогнулась таким образом, что плотно не закрывалась.

А уж на степень не плотности влияла только теория вероятности. Но уж если везло, я старался впитать каждый момент, каждую секунду зрелища. Мама подходила к шкафу, бросала короткий взгляд на своё отражение, скрестно захватывала подол платья и стягивала его через голову. Либо чуть потянув набок, расстегивала молнию, приспускала юбку ниже колен и вышагивала из неё. Платье, юбка, блузка, в зависимости от того, что было на маме в это раз летели на кровать.

Потом она запускала пальцы под капрон и освобождалась от колготок. Она всегда делала это стоя, и всегда немного теряла равновесие. Неудобно заломив руки, дотягивалась до застёжки на спине, расстёгивала лифчик, делала лёгкий толчок плечами вниз и вперёд, от чего бретельки оказывались почти у локтей, а чашечки падали на ладони. После этого лифчик повисал на мамином пальчике, и отправлялся к другим вещам на кровати. Дальше мама доставала из шкафа халат или домашнее платье, быстренько набрасывала на себя, и представление завершалось.

Уборка вещей с пастели в шкаф, уже не привлекала внимания её сына. От созерцания бытового стриптиза мой дружок приходил в полный восторг, удлинялся, на сколько мог и обильно выделял смазку. Чтобы скрыть его состояние я прижимал его наверх, к лобку, а резинками трусов и спортивных фиксировал головку. Теперь оставалось дождаться удобного момента и хорошенько подрочить.

Всё происходящее напоминало прыжки в воду с вышки: перед новой высотой испытываешь страх, неуверенность, волнение, но остановиться уже нельзя, делаешь шаг, оказываешься будто в другом измерении, и только в воде возвращаешься в реальность, наслаждаясь переживанием. Через некоторое время, покорившаяся высота становится привычной и что-то толкает на новый, более высокий рубеж. В отношении мамы следующим этапом было подглядывание за ней в ванной. Далось мне это довольно просто, окно комнаты выходило в сад, а вид внутрь закрывала обычная матерчатая занавеска. Нужно было только слегка отогнуть её краешек в нижнем углу. Я так и поступил.

Когда мама, в очередной раз, пошла принимать душ, её сын уже прильнул глазом к щели. Опасаться было нечего, из освещённой комнаты видна только чернота ночи, и я в полной мере мог наслаждаться прекрасным видом. В ванной мама была совсем не тороплива, движения спокойные, немного уставшие. Положила ночнушку на стиралку, глядя в зеркало над умывальником, расстегнула халат, сняла, повесила рядом с полотенцами, постояла с полминуты, стянула трусики и я первый раз, в сознательном возрасте,...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх