Любовь и секс Грифона Гоя

Страница: 6 из 17

Богу. Петр бы сделал меня изгоем. И только Иисус не оттолкнул бы меня. Я уверен: он бы присел рядом и сказал бы что-то дружественное и приветливое. Может быть, он бы рассказал анекдот, и мы бы весело посмеялись над суеверием людей. Зачем Бог сделал так, что меня влечёт мужское тело, а не женское, а потом осудил это через своих пророков?

Иногда я чувствую потребность здесь быть. У иконы постоянно думаю о себе и своей вере, я думаю про смысл своего существования. Есть только два места, где я по-настоящему думаю, где никто мне не мешает, и я полностью предоставлен миру. Это здесь и в филармонии. Здесь я укрываюсь от постоянного страха быть разоблаченным и потерять свой статус. Но ещё больше я боюсь за своих родителей: если они узнают, то... Общество загнало меня в ловушку, как дикого зверя. Оно сделало так, что я вынужден противопоставить себя. Я вынужден выступить против общества, чтобы остаться собой. Но что если я не хочу этой борьбы и противостояния? Мысль о мире так глупа и желанна. Ну ладно, я силён и талантлив, а каково другим. Многие сломались. Почему никто не говорит о тирании веков. Сколько несчастных людей, вынужденных создавать гетеросексуальные семьи. Сколько слёз пролили женщины, узнав, что у их мужей нет любовниц, но есть любовники. Сколько сердец было разбито насильно жестоко. Сколько их сгорело на костре, мы не знаем. Сколько сидело в советских тюрьмах, мы не знаем. Сколько было их в нацистских лагерях, мы не знаем. А сколько было избито и убито. Боль и насилие. И кто поставит за них свечку?

Общество несправедливо. Но осознание этого факта меня не утешает. Люди делают мою жизнь сложной, хотя она проста в доску. Они мешают себе, отравляют жизнь мне — и никто не в выигрыше.

Как восстановить гармонною в обществе, которая была утеряна со времён Древней Греции? Тут есть один только путь, но он длинный и нескорый. Гармония будет тогда, когда большинство людей станут личностями самобытными и развитыми. Когда исчезнет это тупоумное «как все». Когда научатся ценить индивидуальное и уникальное в каждом. Что есть более пошлое, чем фраза тупоумов «незаменимых нет». Когда вокруг ходят шаблоны и требуют от тебя того же, когда свобода номинальна и «в пределах разумного», я чувствую боль и страдание в сердце. Почему в таком прекрасном мире так тяжело жить? Почему я должен убегать и искать спасения? Мир будет несчастен, пока им правят быдловское однообразие и серость.

У иконы нет ответов, но тут можно задать вопросы. Тут получаешь какую-то силу, чтобы жить дальше среди многих людей, потому что жизнь моя — это действия, и покой даёт силы.

Не читая молитв, но, осенив себя крестом, я ушёл. Гость ли я в этом мире или хозяин? Даже в страдании есть удача, какое-то сокровенное очищение. Греки называли это катарсисом. Уж лучше б я был гостем даже в негостеприимном мире, тогда понятно: я только прохожий, и нé чего разбираться в мире, твоё дело пройти. Это так легко. Но катарсис делает меня хозяином, он делает мир моим. Если я страдаю, значит мир мой, и я за него в ответе. Я в ответе сам перед собой, ведь мир уже мой. И не скинешь его, и не закроешь глаза. И только одно мне осталось — принять этот мир без покорности и бунтарства, принять как есть и жить как сама жизнь. Я остановился: мир снова стал простым.

VIII

Мы сидим в кафе. Я и Ксюша. Она очень сильная и умная девушка, просто-таки роковая.

 — Как хорошо, что я тебя встретил. Мы так давно не виделись.

 — Уж давно. Как жизнь?

 — А что жизнь? Куда она денется, всё потихоньку да потихоньку ковыляет.

 — Хватит базикать, о тебе весь универ шушукается, никак не перестанут. Говорят, ты устроил концерт на конференции.

 — Меня не допускают в Научную Студенческую Раду университета. Эти националисты и смешны, и бесят. От скажи, я виноват, что я космополит? Мне теперь застрелится? Или поменять убеждения? — Ксюша засмеялась. — Они ж не понимают, что убеждения — не проститутка, их нельзя менять каждую ночь.

 — А что ты натворил? — Она явно была в хорошем настроении.

 — Сначала всё было хорошо. Я один из первых достаточно-таки блестяще прочитал доклад о современных достижениях в топологии. Сидел и слушал, некоторые доклады были очень даже нечего, но много, как тó обычно бывает, тупни. Представляешь, выходят и рассказывают, совершенно не разбираясь в предмете. Ну ладно, думаю это везде так. Но потом, этот председатель Научной Студенческой Рады, Молошин, как начал, как начал. Украина тебе самая лучшая, все приличные математики из Украины, а кто не от сюда, тот отщепенец и выскочка. И вся эта чушь по полной программе. Слушал я и слушал долго и рассеяно. Это такое редкое свойство не напрягать внимание, конечно исключительно для спасения мозгов, если, конечно же, оные в присутствии.

 — И что же дальше? Я заинтригована.

 — Ну, я попросил слова. И вышел к кафедре (или уже модно говорить «катедре»?). Начал с заупокойной. Мол пан Молошин открыл глаза и теперь понятно кто есть кто. Если б не наши предки, да как же теперь потомки. Мир такой неблагодарный, а Украина святая мученица. Но потом сразу за здравие. «Если я чего-то не понимаю, или не вижу никакого подхода к решению, я обращаюсь к великой еврейской традиции в математике, которая, конечно же, имеет свои корни в обетованной украинской земле. Из всех евреев лучшие только украинские. Вот историческая память сохранила, что наши евреи-эмигранты измученные и нищие бежали из своих гетто; и только единицы из них смогли обустроить себе жизнь на новом месте и сделать имя. Если б не они об Украине никто бы и не услышал, а так услышали». Потом я разошёлся ещё больше. «Наши евреи самые лучшие, а вот русские евреи самые подлые. Почему почти все учебники, а самые лучшие учебники до сих пор из Советского Союза, написаны русскими, а не украинскими евреями? Пискунов, Курош, Зельдович, Густер и Янпольский. Было бы совершенно естественно и честно, чтобы пропорция между русскими и украинскими евреями была такой же, как отношения численности народов. И не могу не заметить, что тоталитарная система настолько ненавидела истинных украинцев (это не передать!). Она специально больше угнетала именно украинских евреев, а русским, а русским евреям исподтишка давала преференции, не потому что они евреи, а потому что русские. Власть Советов никогда не отличалась тонкой эрудицией. И последнее, но очень важное замечание. В истории украинской науки, я считаю, есть одна важная проблема. Уважаемое панство, до сих пор не доказано, что Лобачевский украинец. Думаю, это белое пятно наносит большой урон авторитету украинства. Спасибо, спасибо». И ты представляешь, некоторые даже аплодировали. Сколько дураков на этой планете, а она героически вертится. А Молошин так покраснел, так покраснел. Он хоть ярый националист, да не дурак, и даже совсем не дурак, а даже иногда умный человек. Но кое-что заслоняет ему глаза. А потом, после конференции, он так зло прошептал, что в Раде и ноги моей не будет.

 — Прекрасно! Грифон, ты прелесть! Я верю в Украину, потому что ты есть.

 — Да ладно. — Искренние комплементы меня как-то смущают. — Ты меня перебила. Последний аккорд. Меня — не напечатали. Всех напечатали. Издали сборник статей конференции, все есть, меня там только нет. Хорошая статья по топологии. И нет.

 — Грифон, не переживай.

 — Я не переживаю. Мне абсолютно всё равно. За статью денег не платят. Но результатами моего труда могли бы воспользоваться. В сборнике четыре толковых статьи, с моей было бы пять из сорока. За державу обидно.

 — М-да. — Она продержала паузу. — Это весело и печально. Но у меня к тебе одно предложение. В следующем году я буду баллотироваться в студраду. Помоги мне.

 — И что ты хочешь?

 — Баллотируйся ...  Читать дальше →

Показать комментарии (1)
наверх