Бремя любви

Страница: 12 из 20

на Андрея, наверняка имели бы более определённый — более понятный для него самого — характер, но никакого опыта по части однополого секса у Игоря нет, и потому, думая об Андрее, он думает-мечтает о «настоящей дружбе», а не о сексе... мысли о сексе хотя и мелькают, но именно мелькают — о возможности секса с Андреем Игорь думает как о чем-то допустимом, но маловероятном, почти невозможном, и потому думает Игорь об этом мимолетно и размыто: думая об Андрее, Игорь видит в Андрее не сексуального партнёра, а настоящего друга, совершенно искренне не понимая, что настоящая дружба, молодая и горячая, искренняя и безоглядная, о какой он втайне мечтает, по сути своей неотделима от эроса...

Собственно, дружба, о которой мечтает Игорь, сама по себе уже есть воплощение Эроса; с сексом или без секса — это уже детали; существенные, важные, жизненно значимые, но — детали; конечно, с сексом лучше — несравнимо лучше, и утверждать обратное было бы верхом лицемерия; дружба, о которой мечтает Игорь, есть воплощение Эроса, только Игорь об этом не знает — и потому о сексе с Андреем как о естественной и самой оптимальной форме выражения своих чувств он думает мимолётно, размыто, вскользь... между тем, сержанты расходятся; Игорь, всё это время не сводивший с Андрея взгляда, видит, как Андрей, шутливо похлопав одного из сержантов по плечу, неспешно направляется к своему отделению, — Андрей приближается, и Игорь, лежащий под одеялом, торопливо закрывает глаза, чтоб Андрей, если вдруг на него посмотрит, подумал, что он, Игорь, давно спит — как спят пацаны справа и слева... пацаны, в душах которых не звучит мелодия; лёжа с закрытыми глазами, Игорь чутко вслушивается в приближающиеся шаги... ему кажется, что Андрей, подходя к его кровати, шаги свои замедляет... или это ему всего лишь кажется — этого ему, Игорю, хочется? Андрей проходит мимо — и Игорь, снова открывая глаза, слушает, как шаги Андрея, неспешно удаляясь, затихают за его спиной... «Андрей...» — думает Игорь, и сердце его сжимается от ощущения безысходного отчаяния: через две недели курс молодого бойца закончится, он примет Присягу, попадёт в какую-нибудь роту, где начнётся его настоящая служба, а Андрей демобилизуется, уедет домой, снимет военную форму, и — никогда-никогда он, Игорь, Андрея больше не увидит... «невозможность возможного», — думает Игорь, сжимая под одеялом напряженный, сладко ноющий залупившийся член; через две недели всё это кончится, а потому... потому — все его мысли, все его беспочвенные мечтания, все эти глупые надежды — всё это совершенно пустое... на разве сердцу всё это объяснишь?..

Игорь, думая об Андрее, сам не замечает, как проваливается в сон — и спустя мгновение он уже крепко спит, как спят, укрывшись одеялами, все остальные стриженые пацаны — будущие солдаты, вымотанные бесконечно длинным днём начала своей службы... после отбоя прошло уже около часа, и парни в казарме спят все, как один, включая стоящего у тумбочки дневального, который хотя и не спит в буквальном смысле слова, но тоже то и дело закрывает глаза, проваливаясь в мучительную полудрёму; спят, растворившись в полумраке дежурного света среди будущих бойцов, их сержанты-наставники — командиры отделений, такие же точно парни, утратившие во сне всю свою силу-власть над телами и душами других; и только Артём, одиноко сидящий в канцелярии за обшарпанным столом, неизвестно зачем читает взятую в библиотеке «Исповедь» Руссо, — в приоткрытые окна зябко дышит весенней свежестью майская ночь, а в это самое время в каптёрке совершенно другой роты — в другом здании другой казармы — голый парень, тяжело дыша, блестя капельками выступившего на лбу пота, рывком выдёргивает из жаркого ануса другого парня, тоже голого, лежащего на спине с поднятыми вверх ногами, свой буро блестящий крупный член, и, тут же потянувшись за полотенцем, чтоб член обтереть-вытереть, валится на спину, еле слышно — удовлетворённо — выдыхая:

 — Ох, бля... кайф какой! И что я без тебя на гражданке делать буду?

 — Баб будешь ебать, — тихо отозвался тот, что лежит на спине. — Дай полотенце...

Максим, тщательно вытерев член, протягивает полотенце Андрею, и Андрей, по-прежнему прижимая колени запрокинутых вверх ног к плечам, несколько раз проводит концом полотенца между распахнутыми ягодицами, вытирая только что оттраханное очко; затем, пружинисто подбрасывая тело вверх, он рывком встаёт на матрасе на колени и, положив полотенце рядом, тянется за тюбиком с вазелином.

 — Баб — это само собой... куда ж они, щелки шелковые, от нас денутся? Ну, а если... — Максим, лёжа на спине, снизу вверх смотрит на Андрея, стоящего перед ним на коленях с напряженно вздёрнутым — хищно торчащим — членом, — если вдруг мне захочется с пацаном, и — что тогда?

 — С пацаном будешь ебаться, — ровным, ничего не выражающим голосом отозвался Андрей, выдавливая из тюбика на обнаженную — сочно залупившуюся — головку своего члена вазелин. — Макс, смотри: до дембеля нам не хватит — нужно будет ещё один тюбик прикупить... последний...

 — С пацаном... как, однако, у тебя всё просто! — словно не слыша про вазелин, Максим недовольно хмыкает, явно неудовлетворённый таким однозначным ответом.

 — А чего, бля, здесь сложного? — Андрей вскидывает на лежащего перед ним Максима вопрошающий взгляд. — Вжик-вжик — и опять мужик... делов, бля! Было бы взаимное желание — было б с кем...

 — Это здесь, Андрюха... это в части, пока мы служим, всё это и понятно, и оправдано... вжик-вжик, и опять мужик. А на гражданке?

 — А какая разница?

 — Такая! Вообрази: вокруг море баб, а тебе, бля... тебе хочется с пацаном — на пацанчика тянет... — Максим, лёжа на спине, вопросительно смотрит на Андрея снизу вверх. — Так ведь можно, наверное, голубым стать?

 — Ты же сам... — Андрей, машинально смещая на члене крайнюю плоть — приводя свой член в полную боевую готовность, смотрит на Максима с едва скрываемой иронией, — ты сам мне вечером говорил, что если мальчику на роду написано не быть девочкой, то мальчик останется мальчиком, даже если с другими мальчиками трахаться он будет и задом, и передом... или, может, Макс, ты в себе не уверен?

 — Бля! Я тебе говорю про гражданку... здесь — это здесь! А на гражданке, бля... если там вдруг потянет на пацана, то это там, на гражданке, будет голубизной или нет... вот я про что говорю!

Андрей, глядя на Максима, хочет в ответ покуражиться — хочет «успокоить» Максима, сказать ему, что он, Максим, после полутора лет регулярного траха и так уже по уши голубой... и по уши, и даже — с ушами, но видя, что Максим смотрит на него без всякого подвоха, вместо смеха отозвался в ответ встречным вопросом:

 — А ты что — боишься стать голубым?

 — Я? — Максим усмехается. — Лично я этого не боюсь, но у меня есть мама, есть папа, есть старшая сестра, и все они вряд ли обрадуются, если узнают, что их сыну и брату нравятся, помимо баб, пацаны...

 — Так и здесь, между прочим, мы с тобой тоже находимся не на острове, затерянном в океане: вокруг пацаны, и ещё есть взводный, есть ротный, есть старшина, есть всякие-прочие люди в форме, и — никто ничего не знает. Ни о тебе, ни обо мне... полтора года прокайфовали в своё удовольствие, и никто об этом ни сном ни духом... так ведь?

 — Ну, так.

 — А если так, то почему на гражданке твои папа-мама должны знать о том, что ты будешь трахаться с пацанами? Если, конечно, будешь... это во-первых. Теперь во-вторых... что значит — «стать голубым»? Ты или голубой, или нет: либо трах с пацанами ...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх