Лямур де труа

Страница: 3 из 4

уделяя «замечательной груди» — каждая мамина сися становилась звериной мордочкой (к восторгу детишек). Он все время исторгал комплименты — фигуре, глазам, молодости, бюсту, бедрам, «фарфоровой талии», — и жена смущалась, таяла, а я не знал, как на это реагировать. Ничего сального, пошлого он не говорил, все звучало очень красиво — «на правах эстета». А детишек он пристроил держать краски, и они сразу перемазались до ушей. Им тоже очень хотелось порисовать на маме, и он выделил им мамины ножки до колен, которые моментально покрылись разноцветными пятнами и закорючками...

Глаза жены сверкали, и я видел, что ей не по себе — все это вызывало в ней какие-то сильные переживания. А художник тем временем спустился на животик, потом — ниже, подобравшись к самому заветному. Он попросил жену раздвинуть ножки... а я думал — неужели он будет рисовать прямо на гениталиях? И только я это подумал — он коснулся кистью половых губ. Жена зажмурилась. Вдруг я увидел, что она раздвинула ноги шире и стала слегка двигать тазом, как бы насаживая вагину на кисть. Художник сказал «спокойно, не дергайся», и придержал ее рукой за попу, продолжая класть мазки на половые губы. Я почувствовал неладное, и это же время жена резко дернулась, сбив рисующую кисть (прочертившую кривую по ее бедру), из нее вырвался сдавленный стон, она судорожно вцепилась в художника, как кошка в дерево, — и все увидели, как бедра ее заходили ходуном, а из вагины брызнули капли белой пены... Бедняжка кончила — на глазах у десятков людей!

Всем было неловко, а что делалось со мной — не могу и описать. Художник тоже опешил, пытался держать ее за руки — а она дергалась всем телом, закрыв глаза, затем обмякла и опустилась на песок. Не открывая глаз, она тихо сказала «извините»... Младшенькая наша завопила: «мама уписалась!» Старший молчал, чувствуя подвох, но не понимая его.

Сконфуженный народ молчал, сочувственно глядя на нее, а художник, растерявшись на секунду, оправился, присел на корточки, свесив свое внушительное достоинство вниз, и тронул рукой макушку совершенно потерянной мамы. Погладил ее по голове, по спине, и сказал очень ласково:

 — Ничего, так бывает. На моей памяти два раза было, и вот — третий. Так бывает только с очень впечатлительными женщинами — с Настоящими Женщинами. Больше всего я уважаю именно таких женщин — таких, как ты. Только настоящая, глубокая женщина может исторгнуть семя оттого, что ее превращают в картину. Ты подарила мне самое ценное, что есть в тебе, и поэтому ты — Настоящая Женщина. Я кланяюсь тебе.

Он встал и поклонился ей! Жена сидела, сконфуженная, с влажными глазами, и боялась встать. Художник сказал:

 — А теперь — бери своего мужчину... тут есть твой мужчина?

Я был настолько растерян, что постеснялся назвать себя, — и жена тихо сказала «да».

 — Очень хорошо! Прекрасно! Тогда идите вдвоем, и чтобы у тебя все получилось по-настоящему! А потом — возвращайтесь сюда, я должен закончить рисунок. А вы, — обратился он к нашим детям, — вам нельзя, я вас не отпускаю, вы должны мне помогать. Как же я без вас справлюсь? Идите, — снова сказал он нам, — а я пока распишу вот эту кроху, — и взял за руку маленькую девочку. — А помощники будут краски держать!

Он помог жене подняться, она подошла ко мне, глядя под ноги, я обнял ее за плечи — и мы пошли к палатке. Я просто разрывался от конфуза и желания, и готов был оскандалиться вслед за женой. По дороге я ловил улыбки и завистливые взгляды.

Мы влезли в палатку, и я сразу кинулся целовать жену, чтобы не дать хода неловкой тишине. Все знали, зачем мы удалились в палатку, все знали, что мы там делаем, и я как бы ощущал десятки воображаемых взглядов. Жена была настолько возбуждена, что я почти мгновенно выполнил завет художника — у нее все получилось «по-настоящему», точнее — у нас вместе. При подходе к высшему блаженству я заметил, что она сдерживает стон, и сказал ей: «не сдерживайся, все равно все знают, что мы делаем», и сам застонал, не притворяясь, на всю бухту, а она через секунду меня перекрыла. Кончили мы одновременно, и описать это нельзя...

Потом, отдышавшись, мы вылезли из палатки и вернулись к художнику. Мы шли не спеша, держась за руки: жена — изящной, пластичной походкой, с полуулыбкой на лице, не отводя глаз от чужих взглядов, — а я даже не вытер с члена капли спермы. Весь стыд, вся неловкость перегорели в палатке, и мы чувствовали себя главными и лучшими любовниками в мире. Нас ждали, на нас смотрели, и когда мы подходили к месту нашего позора и блаженства, художник что-то произнес, и нам зааплодировали. Я обнял жену, поцеловал ее в губы — чувственно, глубоко, — и через пару минут она, гордая и счастливая, подставила свой лобок кисти художника, а ноги — разноцветным пятерням детишек...

Так началась наша жизнь на Лиске. Там, как я уже говорил, царили весьма легкомысленные обычаи, и за нами, новичками, в первый же день принялись активно приударять местные эротоманы и эротоманки.

Жену довольно быстро оставили в покое: я беззлобно, но четко отвадил ловеласов, а поскольку я — довольно внушительной комплекции, все вопросы отпали сами собой. Кроме того, моя жена — такое хрупкое, нежное создание, что вскоре весь «лисятник» относился к ней бережно, трогательно, заботливо, ей каждый день носили подарки — всякие красивые дары моря, вкусности, цветы... Она играла по вечерам на флейте, и весь благодарный «лисятник» собирался ее слушать; кроме того, к ней установилось какое-то особое, трепетное отношение после ее публичного оргазма и того, что о ней сказал художник. Он с тех пор особенно полюбил рисовать на ней, и практически каждый день на ее теле красовался какой-то новый рисунок, который фотографировался во всех ракурсах, а потом безжалостно смывался в море. Она возбуждалась от рисования, и потом жадно ловила мои ласки — но таких конфузов, как в первый раз, с ней больше не было.

От меня тоже быстро отстали любительницы новых ощущений, — все, кроме одной. Это была самая эффектная девушка «лисятника» (после моей жены, разумеется) — статная, длинноногая, с длинными рыжевато-золотистыми локонами и безумными глазами «дитяти природы». Она ходила в венках из трав, цветов и водорослей, опоясывала обнаженное тело полынью, и танцевала по вечерам у костра под мелодии моей жены. Она была прекрасна терпкой, соленой красотой моря и юга, и действительно походила на дикую лисичку. Ей было не больше 20 лет. Звали ее Анжела.

И вот эта Анжела крепко запала на меня. Признаться, она мне очень нравилась, но только своим колоритом, своей необычностью — как воплощение южной, дикой красоты и обаяния. Я никогда не изменял своей жене, мне было даже странно, неприятно думать об этом. Конечно, я засматривался на других девушек, иногда любил заигрывать с ними, они волновали, возбуждали меня, — но я смотрел на них абстрактно, как на явление природы, которое даст мне новые впечатления, новые фантазии, и я переплавлю их в новых ласках с женой, — и никогда не воспринимал их как объект желания.

А эта Анжела упорно, обезоруживающе добивалась меня. Она втюрилась в меня, рыжего бородача, и в первые же дни на правах «дитяти природы» сразу, без комплексов и прелюдий обвивала мне шею руками, прижималась всем своим умопомрачительным телом ко мне и терлась об меня обнаженной грудью. Она обжигала меня совершенно безумным взглядом, в котором читалось пренебрежение ко всему, кроме своего желания. А когда к тебе прижимается обнаженная красавица, завлекая в любовную игру — это испытание не так-то просто выдержать.

Жена, конечно, все видела, и я объяснял ей, что не питаю никаких чувств к Анжеле, кроме досады и физиологического возбуждения, которое собираюсь переплавить в любовной игре с ней (женой). Она ревновала,...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх