Дембельский альбом

Страница: 5 из 17

за «голубого», — так Вася наутро подумал-решил, а подумав так и так решив, он — по причине некоторой неопытности в вопросах секса — уж заодно тут же слегка усомнился и в своей собственной ориентации, поскольку всё то, что он делал накануне, ему, как ни крути, было в кайф... и хотя говорят, что утро вечера мудренее, но в данном конкретном случае все оказалось совсем наоборот: сделалось Васе утром — всё по той же причине некоторой неопытности в вопросах секса —

совсем не так весело, как это было ночью в каптёрке... «хоть вешайся, бля!» — было написано на Васином лице, и я, в общем и целом представляя, какими вопросами младший сержант Вася мучит себя и себя изводит, до обеда за Васей следил-наблюдал, а после обеда, отозвав Васю в сторону, произнёс — специально для Васи проговорил — небольшую речь, и хотя говорил я, в общем-то, для Васи, в словах моих не было ни лицемерия, ни лукавства; потому как говорил я открытым текстом о том, как это было классно и какой настоящий кайф от секса такого я ночью в каптёрке испытал-почувствовал... то есть, чуть-чуть я слукавил лишь в одном — когда, глядя Васе в глаза, я сказал, что я «даже представить не мог, что это так классно — так обалденно», — вот это «представить не мог» и было моим небольшим лукавством, а во всём остальном я был с Васей абсолютно честен, так что мои искренние слова не могла не оказать на Васю, после бурной ночи впавшего в уныние, своё целительное действие: из моих слов вдруг оказалось, что он, то есть Вася, в своих ночных ощущениях был не так уж и оригинален — что я приторчал от гомосекса ничуть не меньше, а потому я никаким образом не собираюсь смотреть на него, на Васю, как на какого-то

«голубого»... это для Васи в корне меняло всё дело! — и потому ничего удивительного не было в том, что спустя неделю мы, уже будучи трезвыми и потому вполне отвечающими за свои желания, с не меньшим наслаждением всё повторили опять... и потом повторяли ещё не раз — до самого дембеля!..

Я листаю страницы альбома, глоток за глотком отпивая мартини... вот — самая ценная фотография: в день публикации приказа о демобилизации мы сфотографировались на плацу... два десятка человек — все одного призыва, все дембеля... фотография не очень качественная, но это нисколько не умоляет для меня её ценности: на этой фотографии — среди прочих — я, Вася, Серёга, Толик, Валерка... единственная фотография, на которой они — пусть даже среди прочих — оказались все вместе: Толик, Серёга, Вася, Валерка... пятым справа стою я... все — нормальные пацаны! Дело ведь вовсе не в том, хорош или плох однополый секс для парня обычной — репродуктивной — ориентации, а всё дело в том, как именно этот секс для парня подобной ориентации интерпретировать — преподнести... всё дело в этом, и только в этом! Вася, Серёга, Валерка, Толик — все они не были геями... и все они стали для меня не просто приемлемыми, а вполне удовлетворяющими сексуальными партнёрами — без какого-либо малейшего ущерба для морально-нравственного состояния окружающих... правда, с одной, но существенной оговоркой: никто из окружающих о том, что рядом с ними систематически совершался гомосексуальный трах, не ведал ни сном ни духом — никто ничего в казарме не только не знал, но даже не подозревал... немаловажный нюанс!

Я неспешно листаю страницы альбома, — переворачивая страницу за страницей, я ностальгически всматриваюсь в лица парней из моей армейской юности... лица парней, присягавших стране, которой давно уже нет, как давно уже нет тех парней, что застыли-замерли на чуть пожелтевших фотографиях, — время нашей юности безвозвратно ушло, и его точно так же нельзя повторить, как невозможно дважды войти в одно и то же течение несущей свои воды реки... вот — дивизионный писарь, после отбоя писавший «память о службе» на титульных листах наших дембельских альбомов красивой славянской вязью... вот — симпатичный Женька, который мне нравился, — отслужив год, Женька поступил в военное училище и — сгинул в других лабиринтах жизни, исчез для меня навсегда... а мог бы стать пятым — нравился Женька мне очень... кого-то я помню лучше, кого-то уже не помню совсем, но эти четверо... отпивая мартини, я смотрю на лица тех, с кем не просто свела меня судьба на период службы, а кто стал для меня олицетворением м о е й армии: Толик, Серёга, Вася, Валерка... молодые, горячие, неизменно щедрые, безоглядно сладкие мгновения подлинной армейской дружбы в её истинном — античном — значении... мгновения никому не видимого кайфа — это, и только это по-настоящему осталось в моей памяти от собственной службы... а потому и сама армия — м о я армия — навсегда осталась в моей памяти как что-то светлое, напористо молодое, беззаботное, безоглядно счастливое... Антон уверен, что его служба — это время, потраченное напрасно, и он, наверное, прав... он по-своему прав! А для меня годы службы — время фартовое, и я никогда не смогу ему, Антону, объяснить-рассказать, почему это так... да и можно ли это всё объяснить на пальцах — на словах? Антон сказал: «Серёга, Толик, Васёк, Валерка... все нормальные пацаны» — и я в этом нисколько не сомневаюсь... вот только вспомнит ли их мой племянник Антон спустя два десятка лет так же отчетливо зримо, как спустя годы вспоминаю Васю, Валерку, Серёгу и Толика я? Вряд ли... у каждого, в армии отслужившего, остаётся в жизни с в о я армия, и потому... потому — никому и ничего не нужно объяснять, — я, откладывая альбом в сторону, тянусь за «сотовым»...

Эдик приезжает через полчаса. Как всегда, он улыбчив, немногословен, предупредителен... как всегда, спокоен, — мне Эдик нравится.

 — Будешь мартини? — говорю я, закрывая за ним дверь.

 — Я ж за рулём, — отзывается Эдик.

 — А мы что — куда-то поедем? Юлька твоя готовится к сессии — ей, как ты сам мне об этом сказал, сейчас не до тебя... а потому — раздевайся и проходи. Мы никуда не поедем.

Эдик, понимающе улыбнувшись, снимает куртку. Дома у меня он не впервые, и потому я ему не подсказываю, что делать с курткой, — он сам открывает шкаф, вешает куртку на плечики.

 — Ну, так что — мартини? Или, может быть, выпьешь водки? Я тебе сделаю бутерброды...

 — Вы же, Виталий Аркадьевич, знаете, что я не большой любитель спиртного, и мне всё равно что пить, — спокойно говорит Эдик — Главное, чтоб немного...

Эдику, как и Антону, двадцать лет. Но в армии Эдик не служил — откосил... может, оно и правильно. Хотя, я думаю, окажись Эдик в армии, у него — в отличие от моего племянника Антона — остались бы о службе совсем другие воспоминания... Антон, кстати, не знает, что уйти в армией помог ему я: любимый племянник попал в прескверную историю, и, чтоб спасти его, мне посоветовали отправить его в армию... и хорошо, что я это сделал — на какое-то время в армию его спрятал, — Антон понятия не имеет, от какой «жопы» я его спас полтора года назад... и Эдику я тоже помог не в самую лёгкую для него минуту, но здесь была история совсем другая — ничего криминального в проблемах Эдика не было. Работает Эдик у меня водителем — возит меня уже почти год, причем возит не только на служебной машине, но и на моей, и на своей собственной... доверенный человек! Но прежде, чем ему довериться, я — по своим каналам — навёл о нём справки и везде получил сведения, меня вполне устраивающие... помимо этого, несколько раз я лично сам тестировал Эдика на искренность и порядочность, моделируя разные ситуация, о которых он знать не мог, и результаты этих проверок-тестов оказались такими же положительными, как и сведения из объективок, лежащих у меня в сейфе, — потому-то и стал Эдик не просто водителем,...  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх