Разговоры ветра

Страница: 2 из 3

и мне открывалась истина, такая очевидная и неприкрытая, что захотелось прибить себя на месте за тупость. Откуда эти изменения во внешности? Давно ли он ходил, как персонаж фильмов Тарантино, в темных костюмах с галстуком и зачесанными назад волосами? И вот теперь этот ненавязчивый casual, рваные пряди на лоб... Сколько раз я с молчаливым одобрением окидывал взглядом его стройную фигуру в наряде, словно сбежавшем из моего собственного гардероба? И с каким очевидным удовольствием он ловил эти взгляды... А наши теннисные матчи! Разве я не видел этого смущенного побега в душевую, после того, как я снял майку, облил себя водой, а потом обнял его? А как он перестал дышать, заметив мой взгляд на свой груди, покрытой темными волосами, когда ее некстати обнажили расстегнувшиеся пуговицы... Я хочу его. Хочу безумно, мучительно... Выходит, мои попытки скрыть это привели к тому, что за собственной борьбой я не заметил его внутренней борьбы. Пытаясь заставить Лэма ничего не увидеть, я сам ослеп...

Телефонный звонок. Он или Катя? Я молил провидение показать мне второе имя на дисплее. Но увидел первое...

 — Что ты решил? — спрашивает.

 — Пока ничего...

 — Я узнаю об этом завтра со всеми, или ты позволишь мне узнать до сбора?

 — Я не знаю... не могу сейчас говорить, но обещаю, что позвоню тебе не позже семи утра.

Я вынужден был фактически бросить трубку, потому что комок подкатил к горлу. Снова заметался по дому, пытаясь унять вторую волну истерики. Схватил коньяк, сел на пол и выпил залпом почти четверть бутылки. Помогло. Но я все равно не смог избавиться от ощущения его присутствия. Он был везде — в моем сердце, в моей голове. А подойдя к монитору видеонаблюдения, я обнаружил, что еще и в доме... Лэм сидел на скамейке под окном, закрыв лицо руками. Думает? Плачет? Начиналась гроза...

Остановившись в нескольких метрах от скамейки, я замер на месте, не решаясь окликнуть его. Дождь нещадно хлестал по лицу, но я как будто ничего не замечал. Через некоторое время Лэм увидел меня. Мы оба не могли произнести ни слова. Только я выглядел, как пустая кастрюлька, а он — как просыпающаяся Фудзияма. Такого коктейля эмоций на его лице я не видел ни разу в жизни. Я молча взял Фудзияму за руку и повел в дом. Дрожащая ладонь в моей руке предупреждала о скором и неминуемом извержении.

Уселись у огня. Поколебавшись секунду, я снял мокрый насквозь свитер. Не трусы же, в конце концов. Однако белая сорочка тоже была мокрой. Прилипшая к телу тонкая ткань делала меня фактически обнаженным. Краска стыда тут же залила щеки. Я нарочито резко сделал большой глоток коньяка, пытаясь свалить все на него. Вряд ли номер удался...

Лэм пытался под разными углами заглядывать мне в глаза, затем оставил безуспешное занятие и отобрал у меня бутылку. Как оказалось, не с досады, а с целью выпить. Все же, решимости вулкану не хватало... Я осторожно посмотрел на него. В голове пронеслась ностальгическая мысль — вот бы ничего этого не было, и нам опять по двадцать, и мы все также сидим у камина и гоняем коньяк по кругу. И нам так хорошо вместе молчать. Потому что все понятно без слов. И душа друга — как открытая книга. Не тут то было... Теперь по этой книге снят фильм. И его жанр находится где-то между хоррором и эротическим триллером. Но бабушку в конце точно убьют...

 — Ты сказал, что пока не можешь говорить...

От неожиданности я вздрогнул.

 — Смотреть на тебя в монитор видеонаблюдения тоже не могу...

 — Что будем делать?

 — Просто пить. Пока меня не перестанет трясти...

 — Замерз?

 — Заебался.

 — ???

 — Думать всякие вещи заебался.

 — Может, ты хочешь, чтобы я тебе что-то сказал?

 — Ты мне наговорил уже...

 — Я попытаюсь объяснить...

Заткнись!!! — хотелось мне крикнуть. Его голос хлестал меня, как плеть. И жгучие, багряные следы вздувались на коже, вызывая дикую смесь боли и возбуждения.

 — Подожди. Дай мне еще пару минут... — мне нужно было собраться с мыслями. Я поставил бутылку между своих ног, потому что мне казалось, что джинсы не скрывают эрекцию...

 — Боюсь, что я еще некоторое время не смогу верить в то, что ты говоришь и делаешь, — начал я, — что бы ни означал твой сегодняшний поступок, он лишает меня возможности тебе доверять. Самое страшное, что даже если ты сейчас попытаешься объясниться, я не уверен, что смогу принять твои слова за чистую монету. На какой-то момент ты показал мне абсолютно другого Кирилла, которого я ни разу не видел за все годы нашей дружбы. И этот Кирилл ранил меня, и вообще совершил что-то чудовищное. И я не знаю, зачем он это делает и чего он хочет.

Вместо ответа прохладные ладони обняли мое лицо и заставили, наконец, встретиться взглядом с вулканом. Предупреждение было коротким; я не успел даже вскрикнуть, прежде чем он обжег меня поцелуем. Схватив ртом воздух, я понадеялся на передышку, но мне не суждено было спастись. Он повторил свое вероломство, на этот раз нежно захватывая сначала нижнюю губу, потом верхнюю... Горячая волна обрушилась вниз и разлилась где-то внизу живота. Я не мог ни кричать, ни дышать, ни даже пошевелиться. Но и этого ему было мало — он скользнул под ворот сорочки и с силой прижал меня к груди, пытаясь заставить отвечать на ласки. Он не понимал, что мое возбуждение настолько сильно, что граничит с болью... Каким-то образом мне удалось на миг соединить свои дрожащие губы с его губами, но это ощущение полностью парализовало меня. Из последних сил я разорвал объятья и смог сказать ему, что мне больно. Но он снова не понял. Вспомнив сцену на волнорезе, Кирилл дотронулся пальцами до ссадины на моем лице. Выглядел таким виноватым... Вот это да — я называю его по имени. Когда же это было в последний раз? Не помню... Я не плакал, слезы сами лились. Но мне было все равно. Я должен сделать так, чтобы он меня понял. Любой ценой. Или я сойду с ума. Схватив ласкавшую меня ладонь, я прижал ее к сердцу, пытаясь показать, где именно мне больно. И его лицо тут же изменилось. Оно осунулось и поблекло в один момент; глаза наполнились слезами. Я увидел в них всю глубину омута, в который мы упали. Теперь мы были там вместе...

Мой Мефистофель обнаружил, что отдал все деньги за душу, которая итак принадлежала ему. Но вместо стенаний над жестоким финалом нашей дружбы, он решил растоптать ее окончательно. Я не мог спастись от его губ; он хватал меня, покрывая поцелуями все, до чего мог дотянуться. Мои слезы оставались на его губах, и я чувствовал их соленый привкус. Слабые протесты были задушены в крепких объятьях. Уже через минуту я каким-то образом оказался лежащим на полу и полностью обездвиженным. Мое почти балетное тельце ничего не могло противопоставить восьмидесяти килограммам мышц. Чувствовать на себе эту пылающую страстью тяжесть было приятно; я впился пальцами в упругую поясницу, попрощался со всем на свете, несколько раз глубоко вздохнул, и показал ему, что такое поцелуй...

Я люблю целоваться. Люблю настолько, что могу заниматься этим часами. Иногда кажется, что я исследую этот мир исключительно через вкусовые рецепторы. Иначе как объяснить мою разборчивость в еде и маниакальную страсть к оральным ласкам? Тело обожаемых мною юноши или девушки непременно исследуется губами во всех местах, прежде чем я в него проникну. Если считать, что человек — животное, то я, видимо, являюсь им в наибольшей степени. Вкусы и запахи завораживают меня; они могут заставить любить и ненавидеть, страстно желать или отвергать...

Запах его кожи и губ настолько сложен, что его трудно описать словами. Мне кажется, так могла бы пахнуть кора сандалового дерева, если бы ее выловили в Средиземном море и положили просушиться на тлеющие угли... Это невозможно....  Читать дальше →

Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх