Любовь на чердаке / Отрывак из романа "Чешись горняк!"

Страница: 3 из 4

светло-рыжий футболист.

 — Здесь у тебя гораздо более возможностей закрутить мне мозги, свести с ума, сделать идиоткой. Когда я встречаю тебя на лестничной площадке... Уже только погрезить о тебе приятно...

Затем она стремительно схватывает пакет с углём и удаляется.

Фриц же остаётся, чтобы взять уголь из того подвального отделения, что принадлежит Вагнеру. И думает: «На чердаке... О, господи, на чердаке? В ноябре там должно быть совсем уж холодно. Солнце светит, но не греет, и мне следует позаботься о том, чтобы нам было тепло. В стоячку? А, всё равно... Дедуле я скажу, что мне надо сходить в профсоюзную пивную и потому... шикарно одеться...»

Воспоминания о первой любви работника На-родной полиции

Перед его умственным взором предстала Эвелин, которую он полюбил, когда ему было 18 лет. — 

В ночном зимнем лесу с неба хлопьями падал снег. Красивая руководительница торговой организации в шубе, Эвелин, прислонённая к дереву молодым фольксполицаем, издавая стон, тянула его голову к себе вниз и целовала его. При этом шапка Фрица Роггатца соскочила с него и упала в снег.

Ах — что он испытал при первом поцелуе! Что может быть прекраснее девы, когда мужчина впервые в её объя-тиях и она посвящает его в тайну поцелуя! Голова юноши пошла кругом.

Эвелин затеребила пряжку от своих брюк. Фриц помог ей расстегнуть и снять их. Она повесила всё это хозяйство за стягивающий их ремень на шею и с яростным нетерпением стала стаскивать трусики. Некоторая задержка произошла, когда те зацепились за высокий каблук одной из бальных туфель, она вынуждена была поднять правую ногу, но так вот сразу же отцепить не получалось, пришлось снять и бросить на снег саму туфлю.

Дрожа от холода и желания, Эвелин юркнула ногами сперва в одну брючину, потом в другую, снова прислони-лась к дереву и расстегнула его коричневую форменную шинель. А мгновение спустя её пальцы ласково овладели тугой выпуклостью в его штанах.

Руки красавицы-девицы открыли прореху, а низ живота задвигался вперёд и назад в поисках пениса, и когда обнаружил его, твёрдого, то вобрал во влажное ло-но.

В последствии, при повторении номера, мех её шубы послужил в качестве подстилки...

«Было ли тогда холодно? Чувствовал ли я холод? Или Эвелин?... Эта горячая Эвелин. Кроме насморка никаких последствий не было...»

«А если он не придёт?»

Гизела возвращается к себе в квартиру и закрывает за собой дверь. «И как это меня чуть не... привести его сюда? Ведь я порядочная жена и — мать. А приглашение на чердак? Ничего такого... Я так дёшево не продамся».

Она открывала окно кухни.

 — Томас! Играй, дорогой, играй. Меня не зови. Мама будет на чердаке развешивать бельё. Хорошо?

 — Okay, — кричит малыш снизу и продолжал бегать на-перегонки со своими дружками по сухой траве.

Себя же Гизела испуганно ловит на мысли, что всё обставляет как надо для предстоящей измены. И тем не менее позволяет халату соскользнуть со своих бёдер и приспускает наполовину шёлковые трусики. «Да и какое это может иметь особое значение для меня? Мне это в тягость не будет. А он, должно быть, здорово изнемог! Истёк поди! Я сделала его... Как он сказал? Ах да... слабоумным сделала я его... Ещё бы: едва он всё разглядел... как я сбежала. Немудрено опять измучиться. Правда, он может помочь себе самому рукой... Какая наглость, в подвале!... Да, пусть теперь поплатится, заплатит за это, бродяга... Уж лучше я потом отыграюсь сама на себе, как только снова окажусь одна на кушетке...»

Однако вопреки этому ходу мыслей она скрупулёзно моет стыдные части своего тела над раковиной, для чего ей приходится привстать на носках. «На коленях придётся ему клянчить у меня о какой-нибудь любовной малости... И только о малости. Да... я буду суровой... Слабый пол? Не смешите меня...»

Трусики летят в конструкту около раковины. Гизела меняет домашние башмаки на туфли с высокими каблука-ми. Теперь её одеяние состоит из пояса с прикреплёнными к нему нейлоновыми чулками, а сверху распахнутого сине-чёрного халата.

Таким образом снаряжённая, — да два одеяла в охапке, — она потихонечку направляется на чердак.

«Ах, как романтично!», думает она. «А если он не придёт, подумав, что я сказала в шутку, будто стану здесь ждать его?»

Взгляд её ищет матрас. В проникающем через слуховое окно солнечном свете можно увидеть тонкий слой пыли.

Внизу хлопает верь. «О. господи — он действительно идёт!»

Но Фриц Роггатц, насвистывая, сбегает вниз по лестнице!

Пенг!"Сбежал! Так что же это вообще значит? А я что же? Не могу больше возбуждать? Но ведь стоял же он у него в подвале... Да, этот ветреник на самом деле оказался слишком резвым. Так тебе и надо, Гизела, не ходи на сторону! Но если бы он пришёл, то уж поплясал бы. Досталось бы ему». И своенравно топает ногой: «Гов-но!»

Так, одинокая и покинутая, и стоит она на чердаке дома 16 на Лилиенштрассе, не зная, что делать.

И вдруг слышит шорох. Дверь тихо открывается. И в ней стоит он. В пальто спортивного покроя и фетровой шляпе на голове.

«Давай же... Разве ты не хочешь?»

Гизела, покраснев, несколько судорожно хохотнула. Только сейчас до неё доходит, что он разыграл комедию перед своим любопытным квартирохозяином Вагнером.

Фриц подходит к ней. А она, истомившись, забыв и думать о том, чтобы лицезреть молящего на коленях о любви мужчину, подаётся назад к старому матрасу, на котором только что разложила одеяла.

Его одежда и её халат летят на бельевую веревку.

Словно парочка, которая давно друг друга знает, они отважно укладываются рядышком на матрас, прижима-ются друг к другу и укрываются для теплоты одеялами.

Ее туфельки лежат с краю матраца.

Обнажённый сильный мужчина накрывает её своею грудью, берёт руками её голову и целует в рот. Языки вы-делывают некий характерный танец. Надеясь, что её чув-ственность проявит себя и при закрытых веках и ресни-цах, он наносит ей нежный поцелуй в очи. Его рот интенсивно рыскает по курносому носику, горлу, заманчивым бастионам её груди, пупку, плотной округлости мягкого живота, срамным волосам последнего края.

Пальцы раздвигают срамные губы. Язык мужчины встречает там, над входом в самое желательное и дорогое для данной позиции, — маленького красного братика. А пока он размеренно скользит по клитору, правый указательный палец водит ласкательно по левой, большой и влажной срамной губе. Холм Венеры вздрагивает, и Гизела, застонав словно от боли, и с испариной на челе, глаза держит открытыми. Но видит только рыжие волосы возлюбленного, уже давно с одеялом на плечах переместившегося свои колени с матраса на пол.

Трепещущими руками она касается головы мужчины.

 — Давай же... войди в меня... Разве ты не хочешь?

Фриц весьма-весьма охотно исполняет её желание. И они сливаются в одну пульсирующую гору под одеялами. Колоритная натура получилась!

Под неторопливыми но мощными толчками Гизела припоминает о своём вчерашнем сновидении.

«Бог ты мой... мой сон... на яву... теперь... Ooo... ты дикарь!»

 — Тебе хорошо, сла-адкая? Я ебу-у с удовольстви-ем... Ты-ы класс...

 — Еби... еби меня... бешено... совсем... Сладкий...

Фриц уже не целует её. Медленно и глубоко вонзает он твёрдый член ей во внутрь. При этом руками упирается в матрас рядом с её плечами, избегая взгляда её почти черных глаз, заставляя себя сконцентрироваться на паутине между стеной и чердачным покрытием.

И думает о Марко Лукиано, который имел листок не-трудоспособности и заменялся на должности навалопогрузчика недостаточно сильным Юргеном Нойманном. «Ударника надо поощрять всегда. А он лопату в свои руки берёт неохотно. С охами и ахами. И только затрещинами его можно заставить, в самый последний момент, когда локомотив ...  Читать дальше →

Показать комментарии
наверх