Страсти по шевелюре

Страница: 1 из 4

Страсти по шевелюре

Бывают волосы — памятники природы. Их надо охранять, вносить в Красную Книгу и приставлять к ним специальных егерей.

Вот таким егерем я самоназначился для охраны шевелюры собственной супруги. Ее волосы описать трудно — их нужно видеть. А лучше — теребить, щупать, зарываться, нырять в них, вдыхать их аромат, фотографировать их при дневном, вечернем, лунном свете и влюбленно гладить (когда ничего другого не остается).

Цвет их меняется в зависимости от освещения, прически и — я подозревал — настроения их хозяйки. За один день Даша может побывать брюнеткой, шатенкой, блондинкой и рыжей; брюнеткой — в тени или в воде, орехово-бронзовой шатенкой — в облачную погоду, золотисто-рыжей — в ясную, блондинкой — против яркого, сверкающего солнышка, которое будто опоясывает огненными язычками ее голову, принимая Дашку в свои сестры.

Они кудрявые, и этим ничего не сказано. Они ТАКИЕ кудрявые — невозможно поверить в то, что каждый волос этого веселого сверкающего вихря можно (в теории) натянуть прямой стрункой; кажется, что они растут, как буйные степные вьюнки — сразу отовсюду.

Ее кудри — именно такие, какие рисуют на пошлых картинках, изображающих небывалых красавиц на ложе страсти, — про такие принято думать, что их не бывает. Длинные, до лопаток, насыщенно-бронзовые с медным отливом, мягкие-мягкие, как шелк или батист, густые-густые — кожу на головке попробуй разгляди, — и невообразимо кудрявые. Только не по-негритянски — отдельными волосками, а по-нашему, по-бразылски — локонами.

Шевелюра — Дашкина гордость и Дашкин крест. Расчесать ее после сна — задача, каждое выполнение которой — мужественный шаг, каждое завершение — подвиг. Строго говоря, ее кудри расчесываются только мокрыми, после мытья. Потом, высыхая, они закручиваются еще больше, как и полагается всяким порядочным кудрям. Роковой круг замыкается.

... Для этого занятия нужен специальный гребешок — иначе Дашуня рискует остаться без скальпа. Конечно, такой трудовой подвиг не под силу совершать ежедневно; нерасчесанные, ее волосы выглядят, в общем, ослепительно, но с каждым днем расчесать их все труднее и труднее; логический конец такого преступного небрежения, по утверждению Дашки — большой валенок вместо головы. С волосами ее учит обращаться тетя Женя, парикмахерша и гримерша. Уроки начались с пеленок — Дашка вылезла из мамы уже кудрявой, — и продолжаются по сей день...

Как и всякое чудо, её волосы прихотливы: кроме расчесывания, они требуют и массы других жертв.

Во-первых, ей жарко. Поносите-ка барашковую шапку на голове круглый год! А особенно — летом, когда 38 в тени и плавится асфальт. Даша пытается их подвязывать, хоть как-то открывая шею спасительному ветерку, но они держатся на голове неохотно, пользуясь малейшим поводом, чтобы стечь золотистым водопадом обратно на спину, — да и голове не сладко: получить вместо одной бараньей шапки две, а то и три... Стянуть их в тугой узел ничуть не легче, чем сделать то же самое с густой клумбой.

Во-вторых, они лезут в лицо и в глаза. Когда Даша-художница рисует, она все время бессознательно откидывает локоны ото лба рукой, вымазанной в краске, и спустя какое-то время на лбу и над ним появляется небольшая радуга. Единственный выход — закреплять волосы эластичной повязкой вокруг лба, — но, опять же, жарко... Только недавно Даша нашла выход, простой, как апельсин: обруч. Правда, каждые два часа он соскальзывает под напором бунтующих кудряшек вон, но это уже не такая беда.

В-третьих, Дашины волосы велели ей проститься с прихотью носить головной убор: их так много, и они такие упругие — при всей своей мягкости, — что на Дашкину бедовую головку не налазит решительно ничего, кроме вязаных зимних шапок. И то — самых больших размеров, непропорциональных с ладной Дашиной фигуркой, — а иначе так головку сдавит — инквизиция позавидует! Дашка нашла творческий выход из положения, как всегда, и сама шьет себе шапочки. Но о кепках как таковых позабыла уже давно.

В четвертых, в пятых и так далее — в кудряшках постоянно путаются насекомые; кудряшки невозможно заплести в косичку; кудряшки страшно щекочутся; кудряшки требуют специальных дорогих шампуней, бальзамов и кондиционеров, а также регулярных визитов в салон красоты; кудряшки сплетаются в мертвые петли и цепляются за все на свете, не пропуская ни одного ремня от сумочки; кудряшки лезут на ветру в глаза, при любой прическе не позволяя разглядеть решительно ничего, — и т. д. и т. п.

Как видим, Дашино чудо, как и всякое чудо, состоит почти из одних недостатков. Собственно, достоинство у него только одно — то, что оно чудо.

***

И вот — вокруг этого чуда все время витает атмосфера, пропитанная флюидами риска и запутанной сексуальной достоевщины. Между чудом, Дашей и мной образовался треугольник сложных отношений, которые не возьмется распутать ни один психоаналитик.

Дашка, бесспорно, ценит и любит свое чудо. Но это — не спокойная любовь хозяйки к своему детищу, это — парадоксальная, по-достоевски двойственная и мазохистская любовь жертвы к своему мучителю, язычницы к своему божку, любовь-ненависть, «которая и жжет, и губит».

Дашка никогда не решится расстаться со своей копной, ставшей частью её «я». Но ее постоянно обуревает желание делать ей мелкие пакости, низвести, осмеять, карнавально опустить её. Она пользуется любым поводом, чтобы извозить ее во всем, что мажется: выкрасить гуашью, обвалять в глине или в грязи, обсыпать мелом... Такой мазохизм, конечно, требует дополнительных усилий по уходу за чудом, но — на то она и достоевщина, чтобы «сказать разуму — прощай!»

Когда Дашку начинает обуревать жажда новых впечатлений (состояние, для нее, в общем, обычное) — она красит волосы разноцветной гуашью, смешанной с шампунем, и идет в таком виде в институт, — а потом я полчаса мою ей голову (это занятие, кстати, мы обожаем до писка и блаженно-стыдного розовения щек — и она, и я); она находит густую лужу, зачерпывает пригорошнями грязь и вмазывает ее в свои вьюнки, превращая кудрявую головку в блестящий космонавтский шлем; она регулярно дразнит меня мечтаниями вслух — перекраситься, постричься или побриться налысо...

Моя роль, казалось бы, определена четко и ясно: быть егерем, и в роли такового — всячески оберегать чудо природы от разрушительных поползновений его озорной хозяйки (или рабыни). Но беда в том, что и во мне обожание чуда сочетается с волнующим, садистским, необъяснимым, запретным, и потому — сладким желанием надругательства над ним.

Любое порно — грубая, безвкусная биология в сравнении с тончайшим эротическим томлением, которое вызывает этот фетиш. Его очень трудно обозначить: он неуловим, как сама любовь и сама смерть. Возможно, пронзительный эротизм нашего отношения к Дашиной шевелюре связан с особой чувствительностью ее кожи на голове, которая у нас — главная эрогенная зона после Тех Самых; стоит провести пальчиком от ушка к затылку — и Дашуня хрипит и замирает, взгляд стынет, а пещерка начинает сочиться влагой любви.

Мытье головы — занятие не менее интимное и волнующее, чем поцелуи бутончика между ног. Поэтому мы всегда уединяемся для этой процедуры, а редкие визиты к парикмахеру для Даши — одно из самых стыдных и сладких ее удовольствий. Ласковая девочка-парикмахер, — как однажды поведала мне Дашка, розовея и утыкаясь мне под мышку, — способна извергнуть из ее киски потоки влаги, стекающей струйками по ногам; и если бы Дашка решилась ласкать себя в этот момент — получила бы невероятной силы оргазм.

Нечего делать — пришлось идти на консультацию к тете Жене, провести под ее руководством сеанс ухода за волосами ее помощницы, той самой ласковой ...

 Читать дальше →
Показать комментарии

Последние рассказы автора

наверх