Повесть о Настоящем Мужике

Страница: 4 из 9

я, да и то подраненная. Давай, уж, дострели, да и дело с концом».

«А раньше где служила?»

«На заводе работала — в городке».

«Ладно, разберемся. Пошли! Давай-ка свою пукалку сюда!»

«Да, чего тебе, она все равно без патронов, а мне тяжело идти — в ногу подранили».

Евсей внимательно посмотрел на женщину. Былая злость уже прошла, женщина была симпатичная и ненависти к ней он уже не испытывал.

«Ладно, пойдем. Иди за мной». Набрав воды, он повел женщину ко двору Настасьи, который был ближе всего. Завел женщину в баню за огородом и сказал веско:

«Перевязать тебя надо первым делом, а то — подохнешь».

Он кинул несколько лучинок в печурку баньки и подпалил их немецкой зажигалкой. Убедившись, что огонек разгорелся, подбросил несколько полешков. На печке всегда стоял вмурованный котел, наполненный водой, так что горячей водой раненая будет обеспечена.

Евсей вышел из баньки и подошел к окну дома. Постучал в окошко. В окне показалось заспанное, но улыбающееся лицо Настасьи.

«Наська, дай-ка бутылку самогона, да покрепче!», тихо, но жестко проговорил Евсей.

«Да, ты заходи, я и налью, и на стол соберу», заулыбалась Настасья.

«Ты, чё, не слыхала, чё попросил? Давай бутылку, живо!»

Настасья обиженно надув губки подала бутылку.

«Ну, а когда зайдешь-то?»

«Вот в бане у тебя попарюсь и зайду! Только в баню не суйся, а то получишь у меня горячих!»

Настасья сердито захлопнула окно.

* * *

Евсей сидел на нижней полке в бане, а на верхней сидела комиссарша.

«Ну, так, перевязать тебя надо», заявил твердо женщине Евсей.

«А ты, что, доктор, что-ли?»

«Ну, доктор — не доктор, а раны и по хуже твоих перевязывал и даже штопал».

Людмиле стало всё равно — усталость и стресс после бомбежки брали своё.

«Черт с тобой — лечи!»

«Сапоги надо снять и штаны твои — военные!»

Евсей аккуратно снял сапоги, поставил их в предбанник. Потом также тихонько, стараясь не потревожить раненую ногу, стянул штаны. Под штанами оказались мужские кальсоны! А ранение было в мякоть выше колена.

«Черт, кальсоны надо снимать!»

«Надо — так снимай», устало сказала женщина.

Евсей также осторожно снял с женских ног кальсоны, и, наконец, рана открылась во всей своей неприглядности.

На летней жаре уже пошло нагноение, хотя пуля всего лишь процарапала кожу и чуть повредила мышцу.

«Ну, принимай обезбаливающее», сказал Евсей и налил в банный ковшик грамм 150 самогона.

Людмила покорно выпила поднесенное.

«Ты постарайся не орать, я надрежу, чтоб гной вышел, потом промою самогоном и перебинтую чистым полотенцем».

Чистых льняных полотенец у Настасьи в баньке всегда был запас.

Людмила стиснула зубы. Евсей достал из кармана френча опасную немецкую бритву, раскрыл ее, плеснул на лезвие самогона и быстро сделал небольшой надрез на ране. Людмила дернулась, застонала. Потек гной. Евсей промыл из ковшика рану самогоном и крепко забинтовал полотенцем.

«Слушай, ты ведь грязная, как черт. Тебе помыться надо».

Людмила не сопротивлялась, когда он стянул с нее красноармейскую гимнастерку, а потом исподнюю рубаху и оставил в костюме Евы. Евсей тоже разделся, так как в бане уже было натоплено, да и предстояла помывка (а может и не только).

Евсей допил оставшийся в ковшике самогон, налил в него горячей воды из котла, долил холодной из бочки в углу. Взял обмылок мыла в углу полки, макнул мочало в ковшик, намылил его и начал натирать спину, бока, грудь и все остальное тело комиссарши.

Людмила от пережитого и выпитого сомлела и не очень понимала, почему этот немецкий прихвостень, вместо того, чтобы пристрелить её — моет.

А Евсей уже без мочала — одной намыленной рукой скользил по ее телу. Когда он добрался до нижних губок, Людмила вдруг улыбнулась наглой пьяной улыбкой и спросила:

«Ну, что, е*ать будешь?»

«Обязательно!», с такой же улыбкой ответил Евсей.

Он облил несколько раз женщину из ковшика, стараясь не попадать на перевязанную ногу. Потом стал на колени на нижнюю полку и притянул ее к себе. Поцеловал один сосок, потом другой и, вдруг в засос поцеловал комиссаршу в губы.

Самогон, тепло бани и пережитое сделали своё. Людмила до судорог внизу живота захотела мужика. После долгого воздержания, после всего случившегося организм требовал разрядки. Она сама пододвинулась к нему, схватила его окаменевший член и сама засунула его в своё истекающее женским соком лоно. Соитие было бурным. Людмила стонала каждый раз, насаживаясь на член. Евсей молча врывался в ее заузившееся за годы воздержания отверстие. Наконец Людмилу начала бить дрожь. И она забормотала чисто по-бабьи: «Еще миленький! Еще родимый! Ой, мама-мамочка!», и кончила.

Евсей всякого с бабами повидал, но от такой женской открытости, извергнул семя почти сразу, с легким вздохом.

Людмилу пришлось окатить тройкой ковшиков холодной воды, чтобы он пришла в себя.

* * *

Людмила сидела на нижней банной полке и смотрела, как Евсей сжигает ее форму и документы в банной печурке.

«Будешь у Анютки жить, в сельсовете. Скажем, тетка ее приехала на лето, потому, как в городе голодно. Одежонкой попрошу Анютку с тобой поделиться. Черт, да она ж девка совсем, а ты ширше её будешь. Ну, может, у кого из баб выменяем что-нибудь из одежи. Сапоги и твои сойдут — всё село в военных кирзачах ходит. Пилотку твою у ручья не забыть забрать и спалить. Ничё, перекантуемся».

Людмила слушала этого мужика и не понимала, почему он берет такую участь в её жизни. Почему просто не отдаст немцам и не получит награду? Это было выше её понимания. Она привыкла: «Вот враг — вот свои. Свои не бросят в беде. Враг подл, жесток и всегда погубит. И вот этот вражина перевязал её, ублажил так, что тело до сих пор сладко ноет. И теперь спасает её жизнь. Почему?».

Евсей оделся сам, натянул на Людмилу её нательную рубаху, а потом, вдруг легко взяв руками под коленки и за плечи, сказал: «Ничё, тут близко, лишь бы лишний кто не заметил». После чего поднял Людмилу и понес в сельсовет.

Фроська

Людмила жила у Анютки уже вторую неделю. Нога зажила, и она могла безболестно ходить и даже прыгать.

Евсей притащил им мешок картошки, но складывать его было некуда. Поэтому Евсей пригнал трех своих «гвардейцев» и заставил их вырвать несколько половиц в большой комнате сельсовета и вырыть там погреб. Туда положили мешок картошки и еще полмешка свеклы. Евсей заставил своих женщин высадить в палисаднике сельсовета вместо цветов морковь, лук, укроп и петрушку.

Теперь поутру они наперегонки бежали в этот доморощенный огород — сорвать к завтраку хоть какой-то зелени.

Евсей радовался: Анютка не держит на него зла, Людмила поправилась, сменяла свои наручные часики на несколько кофт, юбок и платьев и нормально приоделась.

В общем, жизнь налаживалась. Он поставил третий топчан в большой комнате сельсовета, но ни разу не прилег на него один. Потому, что, то Анютка, то Людмила желали разделить его одиночество. Как они там решали, когда кто к нему идет, он не знал, да и не хотел. Ему было достаточно того, что каждый вечер он ласкал одну из этих женщин и отдавал ей своё семя.

Но Евсей не был бы самим собой, если не искал бы новых встреч и новых утех.

В очередной раз, обходя караулом село, он услышал сначала забористую брань, произносимую женским голосом, а, потом всхлипы и стоны.

* * *

Фроська росла девчушкой маленькой и щуплой. Но, когда подошел возраст входить в пору женской зрелости, бедра её раздались, сиськи выперли вперед, а вот росточек и конопушки на лице так и остались прежними. Поэтому удивительно было, что успела она выйти замуж и даже пожить неделю с мужем до того, как забрали его в армию.

В общем, девственности, при наличии мужа, она лишилась, но вот, как была девчонкой, так ...  Читать дальше →

Показать комментарии (2)
наверх