Байки о любви. История седьмая

  1. Байки о любви. История первая
  2. Байки о любви. История пятая
  3. Байки о любви. История седьмая

Страница: 3 из 4

а глаза — удивительно чистые, наивные и отчаянные; тело ее было в самом расцвете зрелости, — и я никак не мог сообразить, сколько ей лет. Наконец я решил, что ей лет 25 — с более юными годами ее низкий голос и роскошная грудь никак не вязались в моем сознании, хоть я и знал, что на юге женщины созревают быстрее.

От ее плача и всего вместе мне стало казаться, что ситуация безвыходна; я взял себя в руки — и заставил свой мозг осознать, что мы оба живы, почти невредимы, и что это — Чудо, и все остальное совершенно неважно... и что сейчас главное — вымыть ее и накормить.

Я заставил ее поесть и выпить, заново наполнил ванну — и позвал Орхидею мыться. Мне пришлось привести ее за талию — она не сопротивлялась, доверяя мне, но не понимала, чего я хочу. Заведя ее в ванну, я показал ей чистую одежду, купленную для нее, показал мочалку, мыло — и собрался было выходить. Я не чувствовал себя вправе глазеть на ее наготу ТЕПЕРЬ; кроме того, я боялся травмировать ее психику... но она придержала меня и что-то сказала. Голос ее был просительный, недоуменный, — и я понял, что она сказала «ты куда?» или «не уходи»...

Внутри у меня защекотало. Орхидея, оглянувшись на меня, сняла с пояса куртку, потом — стянула мою футболку, оставшись совершенно голой — такой, какой она была в момент нашего знакомства. Тут я понял, как был глуп — нагота теперь была естественным атрибутом нашего знакомства, символом ее доверия ко мне; я погладил Орхидею по голове и плечам, — и помог ей забраться в ванну.

... Я мыл ее час или два, с невероятным наслаждением вымывая каждую клеточку ее умопомрачительного тела. Груди ее были большие, не меньше четвертого размера, но изящные, тугие, с темными точеными сосочками; они были пухлыми и нежными, как тельца ангелочков на старинных картинах. Бедра — покатые, крутые, перетекавшие в талию так изящно, что изгиб ее фигуры казался колдовством. Лобок и киска ее не знали бритвы: там рос такой густой и темный пух, что ее гениталии выделялись крупным черным пятном; я привык считать такие заросли неряшливостью, но в «джунглях» Орхидеи была такая стихийная, первобытная красота и женственность, что я просто не мог представить ее с выбритой киской. Кроме того, сама киска ее была темной, почти лиловой. Орхидея сидела в хлопьях пены, вытягивая мне руки и ноги; потом — я поднял ее, заставил раздвинуть ножки — и тщательно вымывал ей попку, киску, внутреннюю поверхность бедер... Я мыл ее нежно, стараясь очистить эти поруганные уголки от реальной и воображаемой грязи, «вылечить» их, — и она чувствовала это, смущенно и благодарно говоря мне что-то.

Оба мы болтали не переставая, каждый на своем языке, — пытались разъяснить друг другу значения слов, смеялись, когда не понимали друг друга... Разумеется, член мой стоял таким колом, что я просто не знал, куда деваться. Я понимал, что предлагать Орхидее секс после всего, что произошло — гадко, отвратительно: она может на всю жизнь запомнить, что все мужчины — грубые самцы, и ничего больше. Кроме того, и киска, и попка ее потрескались и воспалились. Ей было больно даже, когда я мыл ее нежнейней губкой; что уж говорить про секс! Поэтому я решил уединиться в туалете.

Ситуация, однако, обернулась совершенно неожиданно: Орхидея вдруг взяла меня за член, торчащий под шортами, как кран, — посмотрела на меня и спросила что-то. Я не понял ее; она улыбнулась — и потянула с меня плавки. Я, ошарашенный, не сопротивлялся, конечно — и, когда остался голый, Орхидея посмотрела на меня, что-то сказала, как бы оправдываясь, — нагнулась и поцеловала мне член. Нежно-нежно — как ребенка.

Она была явно неопытна; скорей всего, это был первый в ее жизни минет (не считая вчерашнего насилия). Она не столько сосала член, сколько целовала его — по-детски нежно и скользяще; она увлеклась, обхватила пальцами мои яйца, взяла все «хозяйство» в горсть и игралась с ним, пылко целуя и вылизывая все сверху донизу.

Этот «неправильный минет» был волшебнее всех «правильных», вместе взятых. Я стоял, подставляясь ей, — а она выгнулась голая, вся в мыльной пене, мокрая, теплая, блестящая, — и вылизывала мне самое чувствительное место на моем теле, вкладывая в ласки всю свою благодарность. Она гладила мне яйца, попу — и мне казалось, что у меня между ног расцветает сказочная орхидея, наливается, набухает невыносимой сладостью...

Когда пришло время того, что нельзя описать, я забрызгал ей все лицо и волосы: она не взяла член в рот, когда он плевался спермой, а только лизала его, фыркала и смеялась, с интересом наблюдая за моим оргазмом. Такая неопытность вдруг умилила меня до крайности, и я расцеловал милое забрызганное личико, — и потом долго, с наслаждением мыл ей голову, перебирая мыльные пряди, зарываясь в них, массируя ей кожу на голове... Долгожданный оргазм переполнил меня истомой; не боясь уже ничего, я залез голышом к ней в ванну. Она засмеялась от радости — и мы терлись, лизались и ласкались, как маленькие дети. Если б мне раньше сказали, что возможна такая близость без знания языка — я б рассмеялся в ответ. Мы обращались друг к другу без стеснения, каждый на своем языке, — и каким-то чудом понимали друг друга. Не всегда с первого раза — но тем не менее...

В истоме ласк, горячей воды, пара и мыльных хлопьев пролетело Бог знает сколько времени. Наконец мы вытерли друг дружку, я отвел Орхидею на кровать, уложил ее, заставил раздвинуть ножки — и тщательно вымазал лечебным кремом ее писю и анус. Она морщилась и кряхтела — ей было больно; не в силах удержаться, я поцеловал розовый бутончик — нежно, чтоб не причинить боли, — и обцеловал внутреннюю поверхность бедер, на одной ножке и на другой... После этого все мыслимые преграды отпали — Орхидея блаженно заскулила, запустила пальцы мне в волосы и прижала к своему телу. Минуту или две я вжимался в ее горячее, распаренное бедро, и ноздри мне щекотал пушок ее лобка. Это был момент полного растворения друг в друге... Думать об этом было невыносимо больно, ибо близилось наше прощание.

Заставив себя оторваться от Орхидеи, я объяснил ей, что у меня самолет через 4 часа, и что я должен проводить ее. Она поняла. Остаток времени мы провели молча, без ласк — чтобы не растравлять друг друга. Все было ясно без слов, и даже без прикосновений; мы поели, потом она еще раз попробовала дозвониться родным, не смогла... мы вышли, сели в такси, Орхидея назвала адрес...

Я ехал в каком-то ступоре. Ничего, кроме мысли о расставании — сейчас, скоро, совсем скоро, — у меня в голове не было. Любовь отшибла во мне все остатки здравого смысла... Приехали, вышли; она пошла было к маленькому чистому домику, остановилась вдруг в нерешительности, посмотрела на меня... и мы сами не поняли, как очутились в объятиях. Мы обнимались неистово, отчаянно, и не целовались, а вжимались лицами друг в друга...

Наконец я ослабил объятия — меня будто подталкивал какой-то черт, ускоряющий разлуку, — она пошла было к дому... «адресс! адресс!...» — вдруг закричала она — и снова ринулась ко мне. Меня как током ударило, — ну конечно! Я выдрал дрожащими руками листик из блокнота и написал ей свой московский адрес. Она взяла его, посмотрела на меня — пронзительно, отчаянно, как не смотрел еще никто... я выдержал этот взгляд ровно две секунды, после чего дьявол развернул меня — и я прыгнул в такси, думая о том, что секунду назад видел свою любовь в последний раз.

«Расставанье — маленькая смерть». Я настолько одурел от любви, что не догадался записать вместе с адресом ни телефона, ни мэйла, ни даже своего имени! Более того, — я не знал ни имени своей возлюбленной, ни ее адреса. Она так и осталась для меня Орхидеей — цветом, который сорвали и растоптали, а я старался высадить обратно — чтобы он принялся и цвел ...  Читать дальше →

Показать комментарии (3)

Последние рассказы автора

наверх