Чокнутая (эрофантастическая повесть). Часть 2

Страница: 2 из 3

на ее образ жизни.

Она изучала Землю и землян, и очень скоро знала почти все, что знал и я. Изучение Земли, самосовершенствование, помощь людям и многое-многое другое — все было для нее одним нераздельным делом, которое называлось «мой Путь». По возможности она избегала города и старалась находиться на природе, на безлюдье. Мы могли жить только в симбиозе, отдаление лишало нас силы, — поэтому я всегда был рядом с ней.

Мы летали вместе, голые, над землей, нас освещали восходы и закаты, обдували все ветра — и добрые и злые, поливали дожди и снега... Мы совокуплялись в воздухе, на лету, и кончали, оплывая воздушными струями; мы целовались, врастали гениталиями друг в друга, наполнялись воздухом, дикой силой и жизненными соками...

Мы любились в лесу, на лугу, на росистых травах, катаясь, как жеребята, по ароматному ковру, — я всаживался до упора в Аэа, вдавливая ее бедра, вымазанные в пыльце и лепестках, в мягкий чернозем; мы занимались любовью в воде, в зарослях цветов, на песчаных дюнах, пачкаясь в липкой смоле, — и даже в грязи... Я вводил член в попку Аэа, и мы летали в таком виде над ночными огнями, — я наяривал пальцем на ее клиторе, и мы кончали, падая камнем с чудовищной высоты, — кончали и умирали от смертного блаженства, ужаса и ледяного ветра.

Мы перемещались далеко — в леса, в горы, в дикие безлюдные места; мы летали к морю, и там — катались на гребнях волн, ныряли в темную глубь, потом — лежали на песке и слизывали друг с друга соленые капли; находили заброшенные бухты и там целовались, измазанныые в песке, и обсыпали друг друга золотыми горстями, — я пил любовный сок, которым истекала розовая щель Аэа, и обливал ее макушку, лицо, плечи брызгами спермы...

Мы не стеснялись никого и ничего. Находясь среди людей, мы прикрывались символической одеждой-антуражем — я плащом, Аэа миниюбкой и блузкой, — и любились везде, где нам хотелось. Совокупление было для нас так же привычно, как поцелуй...

***

Я стал другим человеком. Я бросил работу; в еде я нуждался все меньше и меньше, а сбережений моих хватало, чтобы кормить маму еще много лет. На жизнь я стал смотреть совершенно иначе: все, что связано с успехом, с доходами, с привычными ценностями земной жизни, казалось мне странным, нелепым, ненастоящим; только любовь и постижение Знания имели смысл, остальное — потеряло ценность, как глупые надоевшие игры.

Я перестал нуждаться в вещах, в одежде, в собственности. Способности мои быстро росли, и через какое-то время я мог уже самостоятельно телепортировать вместе с Аэа, мог выносить любую земную температуру, мог проникать в чужую нервную систему, — и даже научился немного летать. Я стал настоящим иноплянетянином, и это немного пугало меня.

Мы оберегали Аэа, как могли, от огласки и от «засветов» ее инопланетных способностей. Это было очень трудно — во-первых, потому, что Аэа выделялась в любой толпе (не только босыми ногами и легкой одеждой, но и красотой, заставлявшей глазеть на нее всех, кто ее видел); во-вторых, своим принципом «не лгать» (Аэа утверждала, что от неправды, даже самой безобидной, нарушается энергетический баланс); в-третьих и в главных — своим стремлением лечить людей.

Она чувствовала болезнь на расстоянии и могла вычислить больного прямо в толпе. Все, что ей было нужно — подержать его десять минут за руки (в тяжелых случаях лечение удлинялось до пятнадцати минут). Она вылечила всех наших знакомых и друзей, и мы делали все возможное, чтобы о ней не пошла слава. Впрочем, это было невозможно, и я придумал компромисс: мы одели на Аэа черную карнавальную полумаску, которая почти не препятствовала энергообмену — и пустили слух, что Москву иногда посещает колдунья-целительница в черной полумаске. К оной прилагалась особая прическа (будучи сама собой, Аэа всегда носила свою гриву распущенной). Моя хитрость попала в цель: о колдунье-в-маске гудела вся Москва, о ней трубили МК и телеканалы, — но Аэа осталась в стороне.

К тому моменту, когда случилось то, что не должно было случиться, Аэа вылечила тысячи людей. Мама считала ее святой — и была права...

Все началось с того, что мне почудился «хвост»: несколько раз я видел у своего подъезда незнакомых людей. Ничего, ровным счетом ничего подозрительного в этом не могло быть, и я убеждал себя, что проснулись фантомы прежней моей работы в охране, — но все же остался какой-то скверный осадок. Людей этих я не мог рассмотреть — они всякий раз оказывались далеко, — а Аэа решил ничего не говорить. Впрочем, она все поняла и так:

 — Не бойся: даже если за мной прилетели с моей планеты — они ничего не смогут со мной сделать. Никому не под силу одолеть меня, даже Совету Сильных...

Подивившись еще раз ее проницательности, я успокоился. И зря...

Аэа очень полюбила земное искусство и говорила, что в нем — больше Знания, чем во всех научных трудах, вместе взятых. Картины, музыка, стихи поражали, потрясали ее, — но совершенно неожиданное впечатление на нее произвела, казалось бы, обычная и непритязательная штука — бодиарт.

Однажды мне на мэйл пришло письмо, в котором была ссылка: «Тop 100 Sexy Bodypainting», или что-то вроде того. Обычно я такие письма даже не читаю — но тогда меня заинтриговало, от кого и зачем мне пришло такое письмо. По ссылке открылась галерея бодиарта. Рисунки на телах были очень красивы, до умопомрачения, и модели тоже, — и я позвал Аэа. Она подошла, посмотрела — и вскрикнула...

То, что живой человек сам становится произведением искусства, впечатлило ее настолько, что я физически ощущал «бурю» ее биополя. Бодиарт затронул в ее душе какие-то тайные, глубинные струнки, и она говорила в ужасе:

 — Это прекрасно... но ведь так нельзя! Человек — это человек, жизнь — это жизнь, а искусство — это Знание, это другое... Нельзя делать одно другим!... — и вместе с тем я видел, как ей до дрожи хочется побыть таким живым холстом.

Особенно ее впечатлила девушка, покрытая золотом: Аэа смотрела на нее, как на запретную мечту. Не очень понимая ее ужаса, я решил организовать ей новые впечатления.

Вначале я пригласил знакомого художника, чтобы он расписал Аэа прямо у нас дома. Когда Аэа узнала об этом — впервые в жизни я увидел, как она смутилась или застыдилась... Кончился этот сеанс тем, что голая Аэа стонала, извивалась, корчилась под Славкиной кистью, мешая ему рисовать, и наконец — бурно кончила, обрызгав Славку своим семенем. Вновь в воздухе трещали голубые искры, и вновь вся Аэа светилась, как люстра... Славка в ужасе бежал — и я едва вернул его обратно, объяснив ему, что моя жена, мол, экстрасенс, — но из этого не следует ничего ужасного.

Он все-таки докрасил ее — а она под конец кончила еще раз, и плакала при этом, как ребенок. Я впервые видел слезы на глазах Аэа, и они отзывались во мне какими-то очень тревожными струнами, — хоть я и понимал, что это слезы блаженства.

Аэа оказалась настолько впечатлительна, что кончила и в третий раз, уже после ухода Славика, просто глядя в зеркало на свое разрисованное тело, — и потом я еще долго трахал ее, покрытую всеми красками радуги, возле зеркала, возбудившись от всего происшедшего до дрожи в теле, — а она кричала, срываясь на хрип, и тонула в оргазмах, распиравших ее, как эпилепсия. В стонах ее я чувствовал жутковатую нотку сладкой, запретной боли и бессилия...

Изнуренные этим сексуальным наваждением, мы лежали на полу. Аэа рассказывала мне то, что я понимал и сам:

 — Это какое-то новое чувство. И страшно, и приятно... Будто бы я теряю силу, перестаю быть собой и становлюсь прекрасной вещью... Я боюсь этого чувства, оно сильней меня. И очень хочу его. Никогда не было, чтобы я боялась и хотела, — и то, и то сразу......  Читать дальше →

Показать комментарии (2)

Последние рассказы автора

наверх