В бездну и обратно

Страница: 1 из 4

История Лизель была проста, даже банальна: нежная, скромная девушка из правоверной католической семьи, выросшая в глухом городишке на востоке Юкатана, приехала в Мехико — покорять университет.

Лизель была гордостью округи: умница, гений (по словам сеньора учителя) — три языка, математика, литература, даже философия, — и в столицу её снаряжали всем миром; сам сеньор алькальд преподнес лично скопленные N песо, которые ушли на дорогу, гостиницу и питание...

У семнадцатилетней Лизель, впервые покинувшей родной сьюдад, не было ничего, кроме рюкзака, таланта, знаний... и красоты. Лизель была статной большеглазой кудряшкой, нежной и упругой, как свежий манго. У себя дома она понятия не имела, что ее лицо и тело — тоже достояние, драгоценное, важное и не менее опасное, чем мешок с золотом.

Впервые она поняла это по дороге. Перед отъездом мать сделала ей мощную «прививку», рассказав о безбожных нравах на дорогах, в мотелях и в столице, и Лизель отчасти была готова к тому, что ей пришлось пережить по пути к койке в столичном хостеле. Но шок все равно был таким, что она даже не могла реветь — настолько нелепым и чудовищным казалось ей такое отношение к ней, набожной скромнице и умнице: «эй, бэби, отсоси мне — получишь четвертак»; «сладкая моя, сколько берешь в час?»; «молоденькая сучка, хочешь дать настоящему мачо?»

Она даже не знала, что такое «отсосать», и когда переспросила — поднялся такой хохот, что Лизель впервые в жизни почувствовала себя полной идиоткой. «Хочешь, покажу?» — щетинистый метис направился к ней, но она убежала, заперлась — и до утра лежала на койке, глядя в потолок. Днем ее тискали, лапали, шлепали по бедрам, щипали ей грудь, и Лизель думала: «Почему?!... Неужели я провоцирую на это?...»

Абитуриенты-математики тоже смотрели на бедно одетую Лизель, как на идиотку, — но, к огромному их удивлению, Лизель взяли на первый курс бесплатно. Правда, ни о какой стипендии речь не шла, и в общежитии ей места не нашлось — но окрыленной Лизель это казалось несущественным, и она описала свою блистательную победу в восторженном письме родителям. После успешного поступления все казалось ей таким же легким и многообещающим, как вступительные экзамены. Нужно было только найти работу, чтобы питаться и платить за жилье, — а это казалось Лизель сущим пустяком.

Она рассказывала об этом Долорес, своей соседке по комнате: они снимали двухместный номер в дешевом хостеле. Долорес была приветливой, участливой девушкой, и Лизель была уверена, что ее все поймут так же легко, как Долорес. Увлекшись, Лизель говорила:

— Ведь в таком гигантском городе, как Мехико, найти работу — раз плюнуть. Вот ты — ты ведь уже давно в Мехико? Ты легко устроилась? Кем ты, кстати, работаешь?

— Я? Шлюхой, конечно, — сказала Долорес, уплетая банан.

У нее был такой вид, будто она говорит о какой-то обыкновенной вещи. Лизель вначале не поняла; потом — долго смотрела на Долорес во все глаза, пытаясь понять: эта милая девушка, такая же, как и она, Лизель, — может быть шлюхой?

— Ты... не шутишь?

— Ха! Вот еще! И тебе тоже придется. Для нас другой работы здесь нет.

— Как... мне придется? Для кого «для нас»? — Лизель была в шоке.

— Для нас — молоденьких нищих суч... я хотела сказать — девушек. Куда бы ты не пошла — судомойкой, официанткой, уборщицей, кем угодно — вначале тебе придется дать себя выеб... в общем, заняться ЭТИМ с нужными людьми. Иначе никто тебе не даст работу. Поэтому проще вообще заниматься только ЭТИМ: по сути — то же самое, но без лишней работы, и платят намного больше. Я беру уже по две сотни за вечер, — похвасталась Долорес.

— Ты... ты серьезно? — снова спросила Лизель. Она была потрясена.

— Ну конечно! Лизель, лапуся, ну что ж ты! — Долорес обняла ее. — Вначале всем трудно, понимаешь, всем! А потом привыкаешь... Это ведь не навсегда! Потом мы когда-нибудь накопим денег, выйдем замуж, откроем свое дело, может быть... Так все делают! Ведь это столица! Самое трудное — первый раз. Скажи, ты ведь целочка?

— Что?..

— Ну... ты еще не еблась ни с кем? Тебя не трахали мужчины?

Лизель сидела, опустив голову. Щеки ее горели. Никогда никто не спрашивал ее о таком...

— Н-н-нет.

— Я так и думала. Свеженькая! С одной стороны, это хорошо: девственность дороже стоит. С другой стороны, это труднее. Я ведь тоже когда-то...

— Нет! — Лизель вдруг откинула голову. — Никогда! Никогда! Не стану продавать тело за деньги! Я — дочь Хуана Эстебана Альфонсо-и-Мария Санчеса... Я... я... я лучше буду просить в тротуаре, как нищенка, как...

Глаза ее блестели.

— Ну, на тротуар тебя тоже не пустят без траха, — сказала Долорес.

***

Она была права. Лизель убедилась в этом в первый же день поисков работы. От последнего «работодателя» она едва убежала, пытаясь стереть рукавом с губ привкус тошнотворного поцелуя. Назавтра было то же самое, и послезавтра, и послепослезавтра — с тем только отличием, что последний работодатель, щекастый хозяин ресторанчика, попытался стащить с нее блузку, а когда не вышло — наотмашь ударил ее по лицу.

Лизель еще никто никогда не бил. Шмыгая кровью, она бежала по улице; в ней кипело такое бешенство, что ей хотелось упасть на землю и колотиться головой об асфальт. Увидев полисмена, она подбежала к нем и стала жаловаться на обидчика, размазывая кровь по лицу. Полисмен попросил ее пройти в участок — и там, прикрыв дверь кабинета, набросился на Лизель, как тигр. Лизель завизжала, потеряв рассудок от страха и отвращения...

Вырвавшись от полисмена, она брела домой, не чувствуя ничего, кроме тупого отчаянья. Долорес была права. Но... нет, она еще им покажет! Она никогда... никогда...

До самой ночи Долорес сидела и утешала Лизель. Она отпаивала ее бромом, гладила ее по голове и говорила:

— Ты очень нежная. Ты не выдержишь. Здесь так нельзя. Поезжай домой.

Домой? После того, как ее приняли вне конкурса, после всей подготовки, всех мечтаний, планов, проектов? Домой...

... Конечно, Лизель никуда не уехала и продолжала ходить на занятия. Но деньги у нее закончились, и она понимала, что подошла вплотную к пропасти. Она уже неделю жила в долг у Долорес, презирая себя за это, но ничего другого не могла придумать. Просить у малознакомых она не могла — это казалось ей верхом унижения; просить у родителей, бедных, как церковные мыши — тем более; продавать ей было нечего, — а работа...

Долорес постоянно предлагала ей место в «проверенных точках» — там, где «нас не обижают». Лизель и слышать об этом не хотела, — но отчаяние и стыд поглощали ее все сильнее. И вот однажды, когда Долорес предложила ей работу фотомодели, Лизель подняла голову.

— Ведь это не трахаться, это всего лишь фото, — убеждала Долорес, будто бы забыв собственные рассказы об условиях любой работы.

— Фото? Нужно показывать одежду? — спросила Лизель.

— Ну... и одежду тоже. В общем, увидишь. Сходи, попробуй. Ничего ведь не случится, если ты просто сходишь и узнаешь. А то у меня капуста тоже на исходе...

Намек на долг уколол Лизель в самое сердце; она покраснела — и с решительным видом встала:

— Где это?

***

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Ты знаешь, чем я занимаюсь?

— Ну... Вы фотограф. Да?

— Да. В том числе. А ты знаешь, что я снимаю?

— Девушек?

— Девушек и парней. Вот, посмотри.

Фотограф протянул ей пачку снимков. Лизель посмотрела — и сердце у нее екнуло: на снимках голые девушки и юноши занимались сексом в самых невероятных конфигурациях. Если бы Лизель увидела хоть уголок такого снимка там, дома, у себя в городке...

Фотограф наблюдал за ней.

— Тебе не нравится? — иронически спросил он.

— Нет, — Лизель вызывающе посмотрела на него. — Не нравится.

— А трахаться тебе нравится?... А? Почему ты молчишь? Просто скажи «да или нет».

— Не знаю...

— Не знаешь? О, да ты что, целочка?...

 Читать дальше →
Показать комментарии (4)

Последние рассказы автора

наверх